Заставлю тебя полюбить

— И плату по кредиту придется выплатить в срок, — Саша вновь обратился к Константину Львовичу.

Раз люди не ценят сделанного для них добра, то и добра этого больше не будет.

Договорив, Саша развернулся и потянул теперь уже растерянную Милу за собой, понимая, что сейчас его жена — бомба замедленного действия.

28. Наша (не)реальность

Он бы радовал ее как умел, а еще бы целовал, она бы стала для него всем.

Почему «бы»? Она уже для него воздух.

Который битым стеклом оседает в легких.

Мила шла за мужем и не понимала, какого черта она вообще в уме его так назвала.

Какой он муж? Оглушающая правда затопила ее тело, заставляя мелкие царапины в душе неприятно щипать. Да, она прекрасно понимала, что не было у нее ничего из того, о чем говорили за столом. Не было романтики, не было такой любви и нет. По крайней мере, Ракитин явно не испытывает и не испытывал к ней и сотой доли того, что испытывал к Стасе. Так бывает.

Это Мила любила Сашу, как только увидела, так и полюбила, и с тех пор что бы она не предпринимала, эта любовь тлела в душе, а сейчас распалилась, превратившись в настоящий костер из безответных и больных чувств к нему.

Тех, что она не должна была чувствовать по отношению к нему по одной простой причине — она не его любимая, а игра в одни ворота это не по-Багировски.

Нельзя заставить полюбить.

Нельзя стать для человека всем, нельзя вдруг чувствовать к кому-то высокие чувства, если, по сути, у тебя к нему только физическое влечение.

Нельзя заставить полюбить.

Но можно научить ненавидеть. За все страдания, боль, отчаяние.

Мила растирала бегущие по щекам слезы и глушила в себе рыдания. Когда они наконец-то дошли до их халабуды, Саша прижал безвольное девичье тело к себе и утробно прошептал.

— Ты для меня все, просто все.

На что Мила впервые за вечер искренне рассмеялась, да так сильно, что с ней случилась по меньшей мере истерика. Она оттолкнула от себя Ракитина и посмотрела на него с примесью отвращения. Ее взгляд, ленивый и такой чужой, впервые рассматривал Сашу не с удовольствием, которое она себе запрещала, а со жгучей злобой, что граничила с ненавистью.

Под глазами пролегли тени. Это было начало конца.

— Все, говоришь? А что ж ты не делал всего того, что делал для нее? Раз я такое все? — ее голос даже не дрогнул, потому что Мила запретила себе слабость. Она стояла и умирала внутри, но внешне представляла собой скалу.

Плевать, что глаза выдавали ее с потрохами.