Завещание

 — В чем ты провинилась?

— Ни в чем, — горько прошептала Фредерика, зорко следя за входом и навострив уши. — У меня муж, чтоб я не мешала, сослал сюда. Дал денег дал сестрам, чтобы меня скорее уморили до смерти, тогда ему все мои деньги достанутся.

В коридоре раздались шаги, и девушка склонилась над очередной кастрюлей, а кузнец быстро и бесшумно вернулся на свое место и принялся допивать отвар.

— Пообедали? — приветливо спросила настоятельница, внимательно оглядев помещение. — Много еще работы?

— За сегодня никак не успеть.

— Хорошо. Работайте, — и настоятельница вышла.

Вернулась Ариадна и больше Аким с Фредерикой поговорить не смог.

На следующее утро бывшая графиня повторила все то же самое. Единственно, ветром ее шатало по-настоящему, а не понарошку: сказывалось голодовка и вчера она, конечно, сильно перенапряглась, показывая кузнецу, что работает не за страх, а за совесть.

Помощь по установке новой плиты на печь вымотала девушку, и она обессилено присела на пол, ловя ртом воздух. Аким весь день обеспокоенно на нее поглядывал, но поговорить пока не получалось — и Ариадна все время находилась в кухне и нет-нет, да заглядывали инокини.

Наконец, Ариадна ушла за обедом для Акима и тот, не теряя времени даром, шепотом окликнул Фредерику.

— Тебя звать как? Есть другие родственники? Может быть, написать им, приедут и вызволят?

— Нет у меня никого, только муж. А имя… я графиня де Соммери.

Аким застыл с отвисшим ртом.

— Да как же это? А граф де Соммери же сейчас за регента! Это твой… Ваш муж??

— Увы.

— Но как? Неужели никто не спрашивает у графа, куда пропала его жена?

— Он наверняка что-нибудь соврал, например, что я заболела, за меня же совсем некому заступиться, — заплакала девушка, стараясь, чтобы слезы не смыли «синяки».

Вернулась Ариадна, и кузнец принялся за еду, Фредерике опять ничего не принесли.

В этот день успели поменять почти все, назавтра оставались только несколько заслонок.

Графиня устала играть роль и переживала, удалось ли ей задеть кузнеца и что он предпримет. Если предпримет, конечно, а не решит, что его хата с краю и вмешиваться — себе дороже.