– Она встала и, проворно откупорив бутылку молдавского коньяка, разлила по фужерам. – За знакомство, Колян.
– Давай за знакомство, – согласился Грыжин и влил в себя половину фужера. Такими порциями он никогда раньше не пил, и в голову ударило.
– Ты закусывай. Говорил, что голодный…
Еда состояла из упаковок с нарезанной ветчиной, сыром и красной рыбой. Лида метнулась в сени и принесла кастрюлю с горячей картошкой. Когда она успела сварить картошку, Грыжин не углядел, но и не удивился. Коньяк делал свое дело, и его сейчас ничего удивить не могло.
– Мы будем спать на этой тахте? – спросил он и выдал дурашливую улыбку.
– Ты уже приплыл? А поесть? Я же говорила, закусывай, не то развезет. Вот я ни в одном глазу. Во-первых, с холода, а во-вторых, закусываю. Я без закуси никогда не пью.
Обведя глазами комнату, Николай остановил помутневший взгляд на хозяйке и заплакал.
– Ты чего, Колян? – Теперь уже растерялась Лида. – Обиделся, что ли? Но я от всей души…
– Ты хорошая, Лидочка. Просто не могу я больше ждать.
Понимаешь, не могу!
– Чего ждать? Колян, ты о чем? Хочешь в койку, пошли. Я же старалась, как лучше…
– Смерти, Лида, ждать больше не могу. Устал.
Николай закрыл лицо руками и молча вздрагивал. Все, что он сдерживал в себе, благодаря алкоголю выплеснулось. Молодая женщина скорее почувствовала, чем поняла, что перед ней не пьяный слабак, а человек, попавший в беду.
– Колечка, милый, почему смерти-то? Ты здоровый, молодой, богатенький, – приговаривала она, усевшись перед Грыжиным на колени и обвив его руками.
– : Заказали тебя бандюки? Да?
– Рак меня заказал. Жить мне, Лида, осталось месяца два, – высказал он наконец вслух малознакомой женщине то, что до этого говорил только себе. Высказал и ощутил облегчение.
– Господи, горе-то какое! – всплеснула руками Лида, и глаза ее потемнели. – Поплачь, Колечка, легче будет. И я с тобой пореву. – И по щекам блондинки покатились слезы.
Она побыла возле гостя несколько минут, потом поднялась, налила себе коньяку, выпила не закусывая и долго смотрела на мужчину, которого привела от бабьей тоски.
А тот вместо утешения навалил на нее свой крест.
– Его же режут.
– Режут, если вовремя, а мне поздно.
– А ты его в себе чувствуешь? – с ужасом и затаенным любопытством спросила Лида.
– В том-то и дело, что ничего я не чувствую. – Николай резко поднялся. Ему показалось, что он трезвеет. Быть трезвым – это означало опять запрятать в себя весь ужас и нести его в одиночку.
