– Как наш, вона, стень сотворить оставил в Изворе! Правым на ликование, неправым на остерёжку!
– Казнь – дело скорое…
Гойчин подумал, что не всегда, но смолчал.
– …а винного с невинным умаешься разбирать, – горячо, гордо баял деружский. Видно было – не первый раз сказывает. – Так молвил нам воевода: силён закон Андархайны! Примите, люди, мой суд! Слово против слова упёрлось – обоих на испытание! Вы тут о плясках ревнуете, вот круг вам, пляшите!
– Умён воевода, – пробормотал Ирша.
Гойчин поёжился:
– А круг весь острыми черепками…
– И кто удаст в поединке, сейчас же вздёрнем на релью.
Эй, гусляры, гуди веселей!
Воронятам случалось шнырять босовьём по колкому льду, но вприсядку скакать на кучах битых горшков?.. Оба представили, как брызжет и обнажается плоть, как скалятся кости… а за гранью круга – петля. И в ушах звоны струн и безумный бой сердца, и не слышен даже плач бабий…"
"– Оба крепкие были, – точно о дедах, воочию виданных, вёл речь паренёк.
– Оба сильно держались. Оговорщик без правды стоял, невсутерпь стало, поник. Казнил его воевода и запретил его именем детей называть.
– А Грёма что?
– А Грёма на костыликах пошёл и внуков дождался, плясками славных. Он мой пращур по отчиму. С небес родню похваливает доныне.
– По отчиму, – задумался Гойчин.
– Самого тебя как хвалить будем? – спросил Ирша. – Тоже Грёмой небось?
Мальчишеская сарынь снова стала глумиться:
– У него имя гордое!
– Боярину впору!
– Сапогами красуется, да след лапотный!
– Мечом кличут! Свардом!
– Цыц! – окоротил издёвщиков Ирша.
Смелый паренёк ему нравился. – Не иначе, тому воеводе память воздали?
– Нет, – отрёкся деружский.
Хотел говорить ещё, ибо внемлющий слушатель – масло для языка. Он ещё понятия не имел, как умели слушать мораничи. Но сани ползли вперёд, тропившим надлежала замена. Крикнул межеумок, Свард ударил малым поклоном и побежал, отпущенный, ломать дорогу по целику.
Воронята его проводили глазами.
Задумались.
Вспомнили про Цыплю.
Девочка шла понурясь. Ирша вздохнул:
– Золотом бы от подобных сказов уши завесить…
Она только глянула. Устрашит ли давняя притча, когда в живой памяти смерть любимого брата?
– А я напугался, – сказал Ирша. – Больно-то как, Матерь милостивая! Я бы смог?
Они вышли к упряжке, и дедушка-возчик подсадил Цыплю на оботура. Он скучал по семьянам, оттого чужую внучку баловал как умел.
