Стоило приблизиться этак на перестрел, и впереди всполошилась, вскочила на лапы крупная мохнатая тень. Густого тумана здесь не было, лишь пеленами плавала дымка. Светел чуть не выронил каёк – привиделся Зыка. «Правду бабушка говорила: из дому пойдёшь, один закрой минуешь и второй, а за третьим вдруг выбежишь… на ту сторону неба… а как – и сам не заметишь…»
Крепче дунул ветер, снёс пелену, а с нею и морок. Пёс гавкнул совсем не Зыкиным голосом, а из снежной норы высунулся парнишка. Увидел походника, выдернул из снега ирты.
Впряжённый пёс резво помчал хозяина через поле.
Местнич сразу понравился Светелу. Открытое лицо, по чистой белой коже румянец. Паренёк что-то дожёвывал, и Светел сказал ему:
– Хлеб да соль.
«Я, наверно, таков был, когда в Торожиху впервые на купилище выехал. Ныне загрубел, суров стал…»
– Ем, да свой, – важно ответил подросток. И неудержимо расплылся. – Хлеба, правда, нету, а мурцовкой поделюсь, коль голодный. Мама третьего дня наморозила, вкусная, на гусином жиру… Твой, дикомытушко, поезд велик ли? А идёте отколь? Нешто с самого Правобережья? Или ты в опасном войске у них?
«Ишь, приметлив.
У меня ведь ни укладки, ни санок: значит, налегке от поезда отбежал. И выговор опознал… калач в людях тёртый. Не-е, я таков не был…»
– На что выпытываешь? – спросил Светел.
Прозвучало слишком грозно. Паренёк заморгал, слегка отступил. Пёс, наоборот, как будто стал шире в груди, подался вперёд: «Не замай!»
«Щенка бы взял от тебя, – подумал Светел в ответ. – Женихом Ласке с Налёткой…»
Удивлённый кобель сел и перестал ворчать, а Светел, улыбнувшись, сказал вслух:
– Добрый кичко.
Вось, хозяина бережёт!
Паренёк выдохнул, принялся объяснять:
– Тут, дяденька опасный воин, дорога пролегла ненадёжная. Туману как нанесёт! Долго ли в обрыв свергнуться!
– В обрыв?
– Так здесь берег морца нашего, славного Воркуна свет Кияныча. А туманами великий зеленец дышит. Оттого-то под кручами схода вниз не устроено, что льды синие залегли. Город с этого берега лишь показывается, а прямым путём не даётся.
На полдень сворачивать заповедано, на Кутовую Воргу. А мы, водыри бережатые, верную дороженьку кажем.
Светел давно отвык доверять чистым молодым лицам. Помнится, у разбойничков, застигнутых над трапезой у дороги – Онтыки и рыжака, – лица были самые пригожие… лишь на дне глаз таилось, кто таковы.
Но глаза ещё поди разгляди.
– Пошли к хозяину поезда, коли не шутишь, – сказал он местничу. – Хвалить тебя как велишь?
– А Тремилкой, сыном большаковым.
