Зажечь небеса

До отправки на фронт Уэстон поклялся не рассказывать другу про наш с ним поцелуй – поцелуй, который едва не перерос в нечто большее. Уэстон сказал, что боится рисковать, что душевное состояние Коннора слишком шатко, что лучше сделать это признание потом, когда они вернутся с войны.

Наверняка его терзает чувство вины. Иначе почему Коннор перестал мне звонить?

– Думаю, Коннор старается вообще не думать обо мне, – пробормотала я, глотая слезы. – И, возможно, это к лучшему.

Отец крепче обнял меня за плечи.

– Не теряй надежду, верь в своего мужчину и его любовь к тебе.

– С каких пор ты стал таким сентиментальным?

Папа указал на поле – куда ни глянь, зеленело море кукурузы, высокие стебли отливали золотом в лучах восходящего солнца.

– С тех пор как попал в больницу и едва не потерял всё это, – ответил он. – Болезнь лучше чем что бы то ни было показала мне, что на самом деле важно. – Ты, твой, брат, твоя мать. Люди, которых я люблю.

Мужчины, которых любила я, сейчас находились за полмира от меня, смотрели в лицо страшной опасности, а я застряла здесь и даже не знала, живы они или нет.

Я вздохнула и крепче прижалась к отцовскому боку. Мне хотелось всё ему рассказать. Папа выслушает и не станет меня осуждать. Он всё равно будет мною гордиться, всё равно будет благодарен за деньги, которые дал мне Коннор на спасение фермы. Но, похоже, мне нечем было гордиться по окончании третьего курса: все мои достижения сводились к кое-как натянутым до проходного балла оценкам и разбитому (в очередной раз) сердцу.

«Нет, мое сердце разделено надвое».

Я проследила за взглядом папы, посмотрела на зеленое поле и восходящее солнце, пытаясь обрести покой в этом дивном пейзаже или разглядеть что-то удивительное, нечто прекрасное, ожидающее меня в будущем.

– Всё так запуталось, – пробормотала я. – Я запуталась. Каждый день я молюсь за Коннора и Уэстона, но с каждым днем всё меньше верю в наше счастливое будущее.

– Я слышу всё, что ты говоришь, милая.

– Я просто хочу любить кого-то, кто будет любить меня в ответ. Никаких игр. Никакой неопределенности.

Во взгляде отца светились доброта и любовь, он погладил меня по щеке мозолистой ладонью.

Я посмотрела на часы и встала.

– Мне пора идти, если я хочу успеть на самолет.