Заживо в темноте

А вот дальше начинается любопытное…

Отворилась дверь; вошел Фостер с несколькими уликами в полиэтиленовых пакетах и положил их на стол. За ним шла Лайонс с портативным измельчителем бумаги. Не глядя на Прескотта, она поставила свой агрегат туда же, и оба вышли, закрыв за собой дверь.

Прескотт внимательно рассматривал улики. Тейтум встал, подсоединил к измельчителю шнур.

– Так на чем я остановился?.. Ах, да. По-настоящему интересно стало, когда мы попытались понять, что вас заводит. – Он включил измельчитель в розетку на стене и сел.

– Быть может, я хотел, чтобы вы это нашли.

Тейтум включил ноутбук, пребывавший в спящем режиме.

– Допустим. Но люди часто забывают, какая масса информации о них сохраняется на компьютере.

Старый ноутбук медленно пробуждался к жизни. Тейтум ждал, усилием воли заставляя себя не проявлять нетерпения, даже не смотреть на часы в правом нижнем углу.

– Например, одна примечательная деталь: вы одержимы жаждой славы.

Прескотт презрительно фыркнул.

– Ну разумеется! Голливуд за углом, там только меня и ждут!

Тейтум поднял бровь.

– Об этом я не думал.

– Что ж, тем лучше, потому что у меня есть для вас новость. Серийный убийца, которому удалось убить всего трех-четырех человек, в такие списки не попадает.

Прескотт только усмехнулся и поерзал, поудобнее устраиваясь на стуле.

– Впрочем, место в списке вас не заботит, верно?

– А о чем же вы заботитесь, Прескотт?

Тот скрестил руки на груди.

В одно слово он вложил уйму пафоса. Тейтуму очень хотелось схватить доктора за горло и придушить, но он заставил себя тонко улыбнуться.

– Разумеется. Вы же у нас известный человеколюб!

– Иногда приходится убивать немногих, чтобы многих спасти.

Тейтум вздернул бровь.

Тейтум молчал, не мешая собеседнику читать проповедь.

– Так вот что вы давали своим жертвам! Время подумать…

– Именно! Суперпозиция.

Тейтум вздохнул, на губах выступила легкая усталая улыбка.

Тейтум взял в руки верхнюю страницу.

– Надеюсь, свои заметки вы хорошо помните. – С этими словами, окинув страницу скучающим взглядом, он повернулся и сунул ее в измельчитель. Тот заурчал, пробуждаясь к жизни, и принялся жевать бумагу и выплевывать ее длинными белыми лентами.