Земля Сияющей Власти

Сейчас же он лежал и созерцал сквозь радугу ресниц ее светящееся тело. Сестричка склонилась над ним, огладила волосы, двухнедельную щетину на подбородке, провела тонкими ноготками по горлу, затем по груди – он лежал холодный и тяжелый, как речной валун. Разве что открыл глаза и смотрел в ее лицо. Ее пальцы коснулись живота, горячими струйками скользнули ниже – он оставался спокойным, внутренне поражаясь своему состоянию.

Так же безмолвно сестра закончила свои провокационные опыты, спряталась в халатик и послала от порога воздушный поцелуй.

Спустя час Надежда Васильевна сообщила, что на улице ждет машина. Он даже не стал спрашивать, куда повезут, ибо прошедшая ночь ввергла его в полное безразличие. Единственное, что он сделал, – вошел к Инге в палату, чтобы проститься.

– Ты уезжаешь? – спросила она, увидев его одетым в суконную спецодежду лесоруба. – Как же я? Что будет со мной?

– Наверное, тебя не оставят без внимания, – проговорил Иван Сергеевич.

– Хочу с тобой! – закапризничала Инга.

– Нет Мамонта, теперь не будет тебя!

Ее ноги еще болели, и она не вставала с постели больше месяца: обморожения и ожоги имели одинаковый характер повреждения и одинаково мучительно и долго заживали. Афанасьев поцеловал ее в лоб и ушел, оставив со слезами в глазах.

Машина оказалась милицейской, а за рулем – участковый. Он пытался шутить, отвлекал разговорами – Иван Сергеевич сидел каменным истуканом, так что веселость участкового скоро иссякла, а долгая дорога в горах утрясла и свалила в сон.

И это был первый спокойный сон за все месяцы после катастрофы.

К нему не являлся Хамара – жрец охотников Дальнего Востока.

Правда, Иван Сергеевич научился управлять течением сновидений, особенно это получалось, когда лежал в гадьинской больнице, поэтому засыпал без страха, но в сознании ни на мгновение не отключался своеобразный контрольный датчик, все время следящий за сюжетом. Вначале ему грезилась желтая песчаная дорога, по которой он шел босой, а вдалеке, на холмах и косогорах, стояли какие-то люди и махали ему руками.

Эта часть сна была однообразной, бессмысленной и вместе с тем не такой мучительной, как следующая, когда он замечал, что дорога давно оторвалась от земли и теперь пролегает по воздуху, а золотистый песок с каждым шагом становится вязким, глубоким, как рыхлый убродный снег. И уже ни людей вокруг, ни машущих рук – только зыбкое и тяжеловесное, как расплавленное стекло, марево.