Зеркало Лукреции Борджиа

Посередине – большой стол, над ним низко – самодельный бумажный абажур. У стены диван, прикрытый полосатым вылинявшим пледом. Все в этой комнате было старое, но аккуратное.

– Садись. – Женщина подвинула Людмиле стул, сиденье которого было покрыто вязаной салфеткой. – На тебе лица нет.

Ступая на негнущихся ногах, Людмила села и почувствовала, что дрожит. Тут только женщина увидела, что она в босоножках ступала прямо по снегу.

– Господи, да ты же заболеешь!

С этими словами она развила бешеную деятельность.

Из-за бордовой занавески в углу появились электрический чайник и большой эмалированный таз, куда женщина налила теплую воду и велела Людмиле опустить туда ноги. Причем расстегнула босоножки сама, у Людмилы от холода руки не двигались.

– Сиди-сиди, – говорила женщина вяло сопротивляющейся Людмиле, – нужно прогреться, а то простуду схватишь. Мыслимое ли дело – босиком по снегу!

Людмила расслабилась и отдалась ее заботам. Противная дрожь ушла, по телу от ног распространилось приятное тепло.

Кажется, она задремала, потому что очнулась на диване. На ней был байковый халат, поношенный, но чистый, на ногах – шерстяные носки.

– Держи-ка! – Хозяйка подала ей большую кружку. Пахнуло чем-то неуловимо знакомым, из детства.

– Чай с малиновым вареньем. Сейчас выпьешь, пропотеешь – назавтра все как рукой снимет.

– Спасибо… – Людмила жадно глотнула из кружки и закашлялась, обжегшись.

Сонливость ее моментально прошла, было тепло и приятно сидеть в этой уютной светлой комнате и смотреть на гостеприимную хозяйку.

Та сняла свой бордовый форменный пиджак и осталась в простой белой блузке и длинной прямой юбке, которая сидела на ней отлично. Женщина была худа, но двигалась плавно, и спина ее была прямой, несмотря на годы.

– Зовут меня Аглая Васильевна, – сказала она, усевшись рядом с Людмилой, – фамилия Колодина. И тебе я прихожусь родной теткой. Твоя мама, Лидия, была моей сестрой.

– Как же так… – Людмила растерялась, – я никогда не слышала о вас…

– Но ведь девичья фамилия твоей матери была Колодина, не так ли? – Аглая Васильевна правильно угадала в голосе Людмилы нотки затаенного недоверия.

– Я… я не знаю… – Людмила почувствовала, как в лицо бросилась краска стыда. А может, это от малинового варенья?

Ей никто никогда не рассказывал о матери. То есть она знала, что мама умерла, рожая ее, Людмилу. И не было рядом никого, кто знал бы ее, кроме отца. Но отец редко беседовал с дочкой на эту тему.