Поначалу отойдя на пару коек от нас со стариком, вскоре она снова потихоньку приблизилась и украдкой посматривала, как я одеваюсь. Я оглядел ее сначала мельком, но когда уже надел штаны и рубаху, мне вдруг пришла в голову мысль — а почему бы не начать расспрашивать прямо сейчас? Вот у нее же? Раз она так на меня засматривается, то от разговора точно не уйдет. И говорить будет откровеннее. Уже показала, что готова помочь.
После этого я уже более внимательно пригляделся к девушке. Худющая. Щеки впалые, глаза серые и смотрятся на лице двумя блюдцами.
На голове застиранный платок, что когда-то был белым, сейчас же серая тряпка. Такая же серая сорочка и юбка, ни раз штопана и перештопана. Сорочку легко приспустить, чтобы оголить грудь для кормления малыша. Хотя, какую там грудь? Два прыщика? В одежде даже намека на нее нет. Ниже меня примерно на голову.
— Ты на Проньку не смотри, — забурчал старик, — у нее муж есть. Ты же христианин, не соверши греха."
"Христианин. Да. Еще один прокол. На шее у меня висел крестик.
Серебряный с тонкой цепочкой. Такой у простого работяги не найдется, а старик хорошо его разглядел, когда я раздевался. Пронька вряд ли — до нее и остальных было далеко, а крестик маленький и уже потускнел от времени. Что интересно он подумал, когда увидел его? И тот же вопрос про работу, как понимаю сейчас, тоже был неслучаен — проверял меня старик, как отреагирую. И когда я на полном серьезе ответил, что готов работать (а я и правда ради дела готов несколько дней побатрачить — просто в рамках моего задания у меня ограничение по времени), то мой утвердительный ответ успокоил его гораздо сильнее, чем все остальные слова вместе взятые.
И теперь понимаю, что вечером меня еще одна проверка ждет. Как на нее среагирую? Не проколюсь ли снова на какой мелочи? Стоит поторопиться с поиском грабителей, пока еще больше не засыпался! Так что, Пронька, никуда ты от меня сейчас не денешься. И на слова старика в свете этого решения мне откровенно плевать.
— Мне бы поесть чего.
Хоть краюху хлеба, — смотря на девушку, сказал я.
— Самим есть нечего, — отрезал за спиной старик.
Прежде, чем что-то ему ответить, вмешался мой ненасытный желудок, заурчав согласно при мыслях о еде. Съеденная перед выходом каша уже была благополучно переварена, а организм, привыкший есть досыта, требовал еще.
— Ой, Серафим Кузьмич, — тут же подхватилась девушка, — ну как же можно человека голодом морить? Какой из него работник будет?
— Потерпит до вечера.
