На какой бы уровень их общение не перешло, как бы Василиса не отличалась от всех остальных, все равно она — хозяйка, и этим все сказано.
Утром, как обычно покинул свою комнату, рассчитывая на пару часов спокойного одиночества, но по пути на кухню, с удивлением обнаружил, что Васька уже не спит. Сидит в кабинете, склонившись над книгой. Между бровей хмурая складочка пролегла, тени под глазами. Вся какая-то измученная, усталая, растерянная.
Отстраненно поздоровались, и она снова уткнулась в книгу, а он пошел дальше, задумчиво потирая подбородок.
Интересно, чего она так тщательно изучает? Явно не развлекательную литературу, а что-то важное. Самому лезть с расспросами не хотелось, а посвящать в происходящее явно никто не считал нужным.
Раздался стук в дверь, отвлекающий от ненужных мыслей:
— Я открою, — по привычке произнес он и направился к двери.
Где-то на задворках сознания зазвенел тревожный колокольчик, особенно когда за спиной, в кабинете послышалось, как с грохотом опрокидывается стул, и торопливо приближаются шаги.
Только в тот момент уже не смог остановиться, даже если бы хотел: твердая рука привычным жестом распахивала дверь.
По правде говоря, сначала просто опешил, обнаружив на пороге Марику и какого-то мужика.
Белобрысая вцепилась в него цепким взглядом, от которого холодные иглы вдоль хребта побежали. В недоумении обернулся к остальным. Васька и Никита стояли, замерев в дверях, словно две каменные статуи, и от выражения их глаз стало не по себе. Потому что понял. Эта дрянь пришла за ним.
Дальше начался ад. Несколько часов кромешного ада, подводящего к самой грани, к опасной черте, шагнув за которую уже не вернешься обратно.
Окончательно очнулся только в своей комнате перед зеркалом, бездумно глядя на свое отражение. Черные как ночь глаза, на дне которых притаились демоны. Взгляд безумного, еще не поверившего в спасение. Дрожь не отпускала. Казалось, все нервные окончания бьются в судорогах, отдаваясь в каждой клеточке, в каждом атоме.
Черт, ведь действительно был готов прекратить все это одним махом.
Поставить точку в жутком карнавале. За эти три часа перестал верить во что бы то ни было, чувствуя как сквозь пальцы утекает все живое, что возродилось, ожило в последнее время.
Передернуло от воспоминаний. До отвращения живые картины пролетали перед взглядом, снова сталкивая в черную пучину."
"Пристав. Равнодушный до тошноты. Все, что его волновало — это внезапная задержка, сопротивление, оказанное другими.
