Желание

В окне я заметила отражение облаков, а за стеклом – профиль тети и Гвен, которая как раз ставила чашку кофе на прилавок. Небо над крышей было шиферно-серым, подчеркивая оттенок выцветшей краски на обшивке магазина и побитых непогодой карнизов. Магазин я видела множество раз, но только теперь заметила, как он приковывает взгляд… и что он, пожалуй, даже красив.

– Это же… невероятно, – выговорила Гвен. – Поверить не могу, что мы даже не заметили, как ты делал этот снимок.

– Я прятался. Вообще-то я приходил три утра подряд, чтобы поймать как раз такой кадр, какой мне был нужен.

Две пленки отщелкал.

– Повесишь его в гостиной? – спросила я тетю.

– Шутишь? – отозвалась она. – В магазине, на самом видном месте! Чтобы показать всем!

Поскольку мой подарок был по размерам и форме почти таким же, я заранее знала, что это тоже фотография. И разворачивая, мысленно молилась, чтобы ни в коем случае не моя, сделанная Брайсом украдкой, пока я отвлеклась. Как правило, собственные снимки мне не нравились, и уж конечно, вряд ли понравился бы запечатлевший меня в мешковатых толстовках, уродливых штанах и с растрепанными волосами.

Но на снимке была вовсе не я: Брайс подарил мне ту самую фотографию, которая мне так понравилась, – с маяком и гигантской луной. Тетю Линду и Гвен он тоже заворожил, и обе согласились, что снимок должен висеть у меня в комнате – там, где я буду видеть его, лежа в постели.

Когда все подарки были открыты, мы еще немного поговорили, а потом Гвен объявила, что не прочь прогуляться.

Тетя Линда направилась вместе с ней к дверям, мы увидели, как они обе одеваются и кутаются в шарфы.

– Вы точно не хотите с нами? – спросила тетя. – Чтобы ужин поскорее переварился и пока дождь не зарядил снова?

– Я в порядке, – отозвалась я. – Пожалуй, лучше просто посижу немного, и все.

Она завязала на шее шарф.

После их ухода я перевела взгляд с фотографии на сверкающую елку, потом на свечи и, наконец, на Брайса. Он сидел рядом на диване, не вплотную, но настолько близко, что я задела бы его плечом, если бы слегка наклонилась.

По радио все еще играла музыка, сквозь нее слышался, хоть и едва различимо, плеск волн, набегающих на берег. Брайс молчал, как и я, он казался довольным. Мыслями я вернулась к первым неделям, проведенным в Окракоуке – к страху, печали, мучительному одиночеству, когда я лежала у себя в комнате и думала, что подруги меня забудут, и была убеждена, что ничто не скрасит праздник, если проводишь его вдали от дома.