Желчный Ангел

– Вижу, – подтвердила Маргарита.

До заднего подъезда пришлось идти по лужам. Марго поскользнулась каблучком на грязи и, чертыхаясь, вцепилась в руку писателя. Край ее карамельного пальто коснулся черной жижи.

– Оплатишь химчистку, – заявила она.

– Хорошо, – покорно ответил писатель, испачкав ботинки и низ брюк.

Внутри, впрочем, оказалось, весьма уютно. Камерный зал состоял из восьми рядов бархатных кресел и утопающей в темноте сцены с высвеченным красным роялем. Рядом с ним возвышались стулья для секции струнных и духовых инструментов.

Зрителей оказалось много. Контролеры суетливо приспосабливали в проходах приставные места. Греков с Марго отмыли обувь в туалете и встретились в середине второго ряда. После звонка на сцену вышла дама в черном брючном костюме и хрипловатым актерским голосом сообщила, что вечер будет посвящен джазу 1950–1960 годов и что композиции, переложенные Петром Савицким, прозвучат в исполнении оркестра совершенно по-новому.

– Петя Савицкий – это мой кореш по санаторию, – шепнул на ухо Маргарите гордый Греков.

Музыканты расселись, дама объявила Take Five Пола Дезмонда. Зал зааплодировал, вступили тарелки, маленький пианист с шикарной шевелюрой и в крупных очках уткнулся в клавиши, задавая аккордами ритм, грузный музыкант в черном смокинге и манишке щипал в такт контрабас, отбивая ногой необычный размер в пять четвертей. Кларнет, глубинный, грудной, взял на себя главную тему и заполнил пространство прекрасным контральто.

Алкаш Петя Савицкий, ставший продолжением инструмента, соединенный с ним в районе мундштука пухлыми М-образными губами, плыл вместе с мелодией над зрителями, над убогим заброшенным кинотеатром, над мятежными полотнищами полосатых флагов с гербами, над осенними грустными птицами, над тяжелыми октябрьскими облаками, над самолетами, летящими в Тибет.

Греков, на минуты забывший, что жизнь – говно, не верил глазам и ушам. Как этот рот с запахом кислой санаторской капусты мог выдувать такую боль и блаженство? Как этот хлипкий человечек, переполненный лекарствами и рефлексией, мог подняться выше экзосферы и парить там в томном восторге, вливая в уши смертных удивительную музыку?

Зрение писателя потеряло резкость из-за нахлынувших слез.