Желчный Ангел

 – Все, с меня хватит!

Она рывком открыла балконную дверь, сначала первую, затем вторую – с сеткой – и дала Мане мощного пенделя под зад. Кошка вылетела футбольным мячом на балкон, оттолкнулась задними ногами от кафеля, вспорхнула на перила и, поскользнувшись, скребя когтями о металл, потеряла опору под ногами. Десятки ворон в момент оказались на верхушках деревьев и задрали головы, чтобы лично засвидетельствовать этот полет.

Черная Маня, размахнув лапы ковром-самолетом, словно в замедленной съемке, пикировала на землю.

И все, что неслось под ней и над ней, было лишено тюремной сетки. Васильковое небо, пломбирные облака, верхушки божественно пахнущих лип с пупырышками соцветий, гроздья снежных опушенных тополей, черные дрозды и оранжевогрудые зяблики в глубине ветвей. Блюдце искусственного пруда с рыжими скандальными кряквами и серыми пушистыми утятами, плывущими ровным косяком. Разноцветная человеческая малышня, снующая у воды. Лимонная полянка одуванчиков величиной с ладошку, что по мере приближения превращалась в золотой ковер.

– Браво, Маня! Земля тебе пухом! – крикнула с нижней ветки Квакила, за считанные секунды сменив брезгливость на искреннее восхищение.

И в подтверждение ее слов последнее, что видела черная кошь – кисею тополиного пуха, словно из рваной гусиной подушки, поверх одуванчиковой охры. В момент эта яично-сливочная поляна вспыхнула алыми брызгами, будто бы художник плеснул на полотно порошка киновари прямо из ведра. Желтый, белый, кровавый. Таков был триколор Маниной свободы.

Стая ворон взметнулась в небо, горланя гимн непокоренным, не купленным за пачку паучей, не поддавшимся на теплые руки и ласковые слова. Коты, еще недавно раздирающие землю воплями о самке, склонились над Маней и вылизали черную шерстку шершавыми языками. Утки по-прежнему водили вилочками пушистых малышей в пруду, человеческие дети по-прежнему копали песочек на берегу. Домработница по-прежнему материлась и собирали осколки Венеры.

И лишь Мира, всевидящая Мира, сидевшая в куриной домике с очередным клиентом, вздрогнула, уронила лицо в ладони и зарыдала.

– Что с вами? – испугался ее собеседник, как и все, жаждущий узреть будущее.

– Она все-таки улетела… Бедная моя, независимая, пушистая девочка…

Мира была безутешна. Она выгнала домработницу, напророчила ей гореть в аду и весь вечер, когда уличных детей уже забрали по домам, а единичные прохожие терялись в темноте, прорыдала над бездыханным тельцем Мани, приминая коленями кровавые одуванчики.