Жена Берсерка

Хотя там и говорить было нечего.

Услышав, как ярл Харальд обещал порезать Неждану на ремни, если та вдруг ослушается, красивая девка довольно улыбнулась. Велела:

— Зови меня Красава Кимрятовна. Тут в изголовье постели у меня рубаха чистая. И платье с холстиной. Поменяешь на мне одежду, постель. Все снятое перестираешь. А то здешние девки меня обихаживают только через день — да и то без усердия.

— А где тут стирают? — заикнулась было Неждана.

И тут же пожалела о сказанном. Красава Кимрятовна отвесила ей несильную оплеуху — видно было, что рука у нее не поднимается слишком высоко.

— Сама и найдешь, где. По-чужански знаешь, спросишь.

В другое время Неждана бы ее возненавидела, но вот сейчас, сегодня на это не было сил. Отупение какое-то напало.

И прежде, пока она жила у Свенельда, жизнь у нее была нелегкой — встань до света, все переделай, да терпи, если хозяин, в углу поймав, подол задерет. А если не стерпишь, так выпорет. Еще тычки переноси, от Халлы, его жены, которая все знала, все видела, но самому Свенельду слова поперек никогда не говорила.

А теперь, похоже, житья и вовсе не будет. Обещали убить страшной смертью, если что не так — а нартвеги за свои обещания держатся. Особенно если пообещали убить…

Неждана сняла с Красавы Кимрятовны рубаху, и поняла, отчего у той рука высоко не поднимается. По всей спине шли переплетенные рубцы, красновато-розовые, узловатые, кое-где украшенные гнойными корками.

Видать, и эту пороли, подумала Неждана — все с тем же равнодушным отупением.

Что-то будет, думала Красава, уже переодевшись в чистое — и пнув данную в услужение девку, чтобы та поскорей шла стирать.

Не зря к ней ярл Харальд приходил, ох не зря.

Может, тварь Забавка успела ярлу надоесть? Или не угодила чем. Вот он и пришел, вспомнил про ее любовь-ласку. Как приголубливала — жарко, сладко. Да руками мягкими, белыми, не то что у этой костлявой чернавки, с малых лет в черном теле жить привыкшей…

Но хоть Красаве и хотелось в это верить — до слез хотелось — только Харальд с ней был холоден.

И пока с ней говорил, на лице ни одна жилочка не дрогнула.

Невместно ему, наконец решила Красава, что свояченица, пусть и двоюродная, а все-таки женина сродственница, живет тут в простых рабынях. Умри она, другое дело.