Самое обидное, что так оно и было – Фиона считала эту лошадь чуть ли не самой своей лучшей подругой после Агнесс.
Она думала, я не понимаю ее якобы «тонкого» намека на то, что Эдриан унизил меня тем, что усадил в свой экипаж мою сестру.
И если я сейчас хоть как-то на это отреагирую, то выставлю себя еще на большее посмешище.
– Эдриан и Агнесс необходимо было обсудить один важный вопрос, леди Ганна, – сказала я.
– О, очевидно, это архиважный вопрос, раз ваш муж предпочел в дороге общество вашей сестры, не так ли?
Ох уж эта лошадиная улыбка Ганны и ее выпученные глаза! Так и кривляется!
Я видела, что к нам прислуживаются.
Но, не успела ответить, как появился Данте Сальваторе.
Брат мужа единственный явился во дворец верхом, на мощном черном жеребце с ярко-красными, как рубины, глазами.
Темный генерал спешился, и, отдав поводья слуге, прошел слишком близко от меня, одарив таким взглядом, что я подалась назад и чуть не споткнулась.
Даже несмотря на скрытый глаз, он был красавцем, каких поискать, но аура у Данте была опасная.
Пугающая, я бы сказала.
Конь злобно захрапел, норовя встать на дыбы. Бедный слуга испуганно пригнул голову.
– Погибель, тихо!
Едва заслышав властный голос Данте, конь тут же успокоился и стал, как шелковый, позволив слуге себя увести.
– Полагаю, это архиважный вопрос, раз ваш муж предпочел в дороге общество вашей сестры, я права, милая? – повторила виконтесса.
– Эдриан хотел попросить Агнесс помочь с водоснабжением в его угодьях, а то колодцы в Ветреной Долине стали пересыхать, а парочка и вовсе оказалась отравлена мареновой чумой, – нашлась я.
– Это действительно очень важно, не так ли, леди Ганна?
– Вне всяких сомнений... – разочарованно протянула Галошадь, недовольная тем, что подколоть меня не вышло.
Виконтесса подхватила меня под локоть и потащила в сад, намереваясь, наверное, ослепить насмерть зайчиками от своих зубищ, которые она скалила и скалила в якобы дружелюбной улыбке.
По дороге Галошадь настойчиво требовала у меня показать ей свое новое стихотворение.
Я быстренько просканировала память Фионы, и – о ужас! – поняла о чем говорит Галошадь.
Оказывается, Фиона писала Эдриану любовные стишки, которые зачитывала всем придворным. Разумеется, они были совсем наивными и нескладными, с рифмами «розы-слезы», «кровь-любовь», но аристократы осыпали ее совершенно неискренними похвалами и утверждали, что Фиона в своем искусстве превзошла самого Бирона – очень популярного в Серенне поэта.
