Жена по завещанию

Они же заводили так, что скрыть возбуждение было невозможно. Он и не хотел — пусть Чара видит… пусть понимает…

Повязка, лишившая зрения, обострила чувства. Каждое прикосновение било по нервам похлеще ремня. Руслан уже позволил Чаре больше, чем позволял кому-либо из доминатрикс: она легко и непринужденно перешагивала через его запреты и страхи, для нее не существовало границ.

Эйра не обольщалась на его счет, когда брала на работу. «Ты саб, — сказала она после собеседования, — но это скрыто так глубоко, что я не уверена, что когда-нибудь найдется та, что извлечет наружу все твои тайные желания».

Так и есть, Руслана устраивало только служение — пажизм, лайтовая версия БДСМ-отношений. Все остальное он терпел, как неизбежную плату за прекрасную работу и удовольствие от общения с женщинами.

Получается, Чара — та самая? Она ничего толком не сделала, а Руслана уже бьет сладкая дрожь.

Кресло? Металл обжег холодом кожу. Руслан внезапно понял, что едва может дышать, воздуха в легких катастрофически не хватает.

Что-то теплое коснулось щеки, скользнуло ниже, к основанию шеи.

— Рус, — шепнула темнота голосом Чары. — Не бойся, не обижу.

Тихий вздох. Дыхание, отдающее фруктовыми нотками. Влажное прикосновение к губам.

Это… поцелуй?!

— Я сама боюсь…

Он хотел спросить, чего боится Чара, но не смог. Звякнули карабины наручей. Ноги легли в распорки. Страх растворился без остатка, вытесненный стыдом.

Обездвиженный, беспомощный, беззащитный. В паху тянет от нарастающей эрекции. Пробка давит, напоминая о потери «девственности».

От легких прикосновений по коже пробегают электрические разряды. Чара щадит — не бьет, а ласкает. Пуховка перьевого стека, теплые пальчики, влажные губы. Угадывать одно удовольствие.

Все ниже и ниже, к паху. От желания стучит в висках, металл режет ладони в кулаках, сжатых до хруста.

«Коснись… коснись его… пожалуйста… умоляю…»

Тяжелое дыхание мешает звукоизвлечению. Хрипы кажутся фальшивой игрой по натянутым струнам. Вместо долгожданного прикосновения — режущее прикосновение к соскам.

И собственный крик оглушает, рвет барабанные перепонки.

Кожу щекочут капли, стекающие на живот. Лед… Это всего лишь лед. Каждый росчерк — как лезвие кинжала, вспарывающее внутренности. Несколько капель на головке члена… на мошонке… у основания…

Кто сказал, что самое ужасное — это порка? Позвоночник гнется дугой, горло саднит от криков. К холодным каплям добавляются горячие. Парафин? Он течет по бедрам, смешиваясь с ледяной влагой.