Жена самурая (СИ)

Минамото хмыкнул и вернулся к прерванному занятию. Яшамару, очевидно, решил, что он ранен, вот и мчался к нему едва ли не через все поле, на котором развернулась короткая, ожесточенная битва.

В эту вылазку Такеши впервые взял Мамору, и Яшамару буквально разрывался между своим господином и сыном. Но первым кинулся к Такеши, потому что долг перед ним был намного выше долга отца.

А мальчишка оказался хорош. Минамото велел ему держаться себя, и во время битвы тот постоянно был у него на глазах. И, подобно отцу, все норовил стать на пути солдат, что стремились к Такеши.

— Мы закончили, Такеши-сама, — со спины к нему подошел один из воинов. — Живых не осталось.

— Хорошо. Отрубите головы и выкиньте вблизи какой-нибудь деревни Тайра, — он насухо протер лезвие краем своих хакама и выпрямился.

Война затягивалась. То, о чем говорил отец год назад, и то, чего они так не хотели допустить, случилось. Они сражались уже почти одиннадцать месяцев, и наступление зимы не предполагало быстрой развязки.

Их противостояние превратилось в позиционную войну, когда они пассивно оборонялись, время от времени совершая быстрые вылазки, и ни у одной из сторон не было достаточно ресурсов, чтобы прорвать оборону другой.

Такеши ненавидел такой расклад сил, и потому гораздо чаще, чем требовалось, собирал своих людей, чтобы уколоть Тайра, разбить какой-нибудь малочисленный, оторвавшийся от основных сил отряд.

Нарамаро говорил, что так он мстит за свой плен. Но Такеши не был с ним согласен. Он ненавидел ждать и никогда не умел.

И неделями стоять на одном месте ненавидел также.

Они увязли, самое меньшее, до весны. А, может, и дольше, если сохранится текущий расклад сил. Им отчаянно были нужны союзники, но во всей стране не осталось значимых кланов, которые еще не были бы втянуты в эту войну. Кроме клана Асакура, но их нейтралитет никому не удавалось сломить уже сотню лет.

Такеши шагал по снежному полю их битвы, и зимний ветер трепал полы его куртки. Он не чувствовал холода, пока бился — кровь кипела в нем с прежней ожесточенной яростью, которую он не потерял во время плена.

И хотя открытый, бескрайний простор все еще вызвал у него беспокойство, он научился подавлять его прежде, чем кто-то заметит. И уже несколько недель не позволял себе вздрагивать, если кто-то внезапно его касался. Но уродливые шрамы на груди и обрубок отзывались на изменения погоды тупой, ноющей болью, и в такие минуты Такеши напоминал себе дряхлого старика.