Женщина с ребенком

И вздрогнула, когда услышала рядом сонный, испуганный голос Лёльки:

– Мам, ты чего? Почему плачешь? Случилось что-нибудь, мам?

– Да ничего, Лёль… Не обращай внимания, это я так… Просто мне захотелось поплакать, и все.

– Но я же слышала, что вы с папой долго разговаривали о чем-то… Мне даже показалось, что вы ругаетесь. Это из-за меня вы ругались, да, мам?

– Нет, Лёлечка, нет… Ну что ты…

– Не хочешь рассказывать, да?

– Не хочу, Лёль. Не могу пока.

– Ну мам… Я ведь переживаю из-за тебя! И ни за что теперь не усну! Расскажи, а?

– Нет, Лёль, нет.

Не могу, прости. Может, потом… Иди, Лёлечка, иди спать. Мне одной побыть надо… Иди, пожалуйста.

Лёля вздохнула, пожала плечами, ушла. А она расплакалась еще горше – да что ж такое, даже дочери рассказать стыдно! Так стыдно, будто сама виновата во всем случившемся!

А может, и впрямь сама виновата? Может, Наташа права, и она сама свою беду сотворила, собственными руками?

Но ведь нельзя так думать, нельзя! Она же не для себя старалась, а для дочери! Ведь не было тогда другого выхода, не было! А если бы не приняла нужного и правильного решения… Как бы у Лёльки потом жизнь сложилась? Так и шла бы по своей судьбе женщиной-пустоцветом?

Да, не для себя старалась, для дочери.

А на деле вышло, семью разрушила. Конечно, Митя очень жестоко с ней сейчас поговорил, и она этого вовсе не заслужила. И поступил жестоко, решив даже не скрывать присутствие в своей жизни другой женщины. Ведь знает, что у нее сейчас другого выхода нет, как принять от него то, что есть! И что ж это получается? Сама, своими благими намерениями дорогу в ад вымостила?

Вот он, семейный ад, наступил уже.

И как теперь жить во всем этом – неизвестно…

Следующий месяц после того разговора с Митей Катя прожила как во сне. Маетном сне, кошмарном. Днем, когда Мити дома не было, еще можно было жить как-то, хоть и через внутренние мучительные диалоги с мужем…

Ох уж эти внутренние диалоги! Даже не диалоги, а монологи мучительные! Настойчивые, беспокойные, выматывающие, душу наизнанку выворачивающие.

И все время в них вопрос неприкаянный звучит горечью – как же так, Митя, за что, за что? Я же как лучше хотела! А ты… Ты же настоящий предатель, Мить! Я уйду от тебя, уйду…

На этом «уйду» все и заканчивалось. Будто она отсрочку душевную получала, некую индульгенцию. Вот придет, мол, время, и я уйду… И жила как-то, и хозяйство домашнее привычно вела, и с Темочкой возилась.