Ева не запомнила его, хотя видела во время следствия, но тогда в ее голове роились совершенно иные мысли, и такая простая, как выразить благодарность спасшему ее человеку, среди них не появилась.
Сейчас она вдруг подумала, что могла бы, наверное, встретиться с ним и хотя бы просто сказать, что благодаря ему осталась жива.
«Интересно, кто он, – думала Ева, ёжась от холода, но по-прежнему не поднимаясь с лавки. – Теперь у него наверняка есть семья… он где-то работает.
Надеюсь, что в его жизни все сложилось хорошо».
Надо было вставать и идти домой, пока не простудилась, но силы словно покинули Еву, хотя и пробежка-то у них с Вадимом была не такая уж долгая.
«А что, если вообще не вставать? – вяло думала она, засунув руки поглубже в рукава кофты. – Сколько я смогу вот так просидеть? Два часа, три, пять? И что будут думать прохожие? В этом костюме я больше похожа на бомжиху… Костюм, да… Надо вставать, идти домой, завтракать… потом в магазин поехать – а я даже не знаю в какой… в спортивный, наверное, надо в интернете посмотреть…»
Она и интернетом-то научилась пользоваться благодаря Вадиму, она вообще о многом узнала благодаря ему.
Выйти из лечебницы окончательно было страшно – так страшно, что Ева жалела, что вообще вынуждена будет это сделать. Но рядом всегда оказывался Вадим: она ведь разучилась делать элементарные вещи, забывала платить за квартиру, не знала, как пользоваться мобильным телефоном или банковской картой.
Какие-то навыки пришлось восстанавливать, какие-то приобретать заново, но Резников был рядом, подбадривал, объяснял, поддерживал.
Это он подсказал ей, что можно продать что-то из отцовской коллекции, когда выяснилось, что она есть. И он же помог с первой продажей – опасался, что наивную и плохо ориентирующуюся во всем Еву элементарно обманут.
Потом она уже научилась делать это сама, да и клиенты появились постоянные: два пожилых коллекционера и одна увлекающаяся редкими украшениями дама из столицы. Она, кстати, приезжала в их город специально, и Ева встречалась с ней в холле самой дорогой гостиницы города, где на нее первое время с опаской и настороженностью смотрели швейцары и охрана – слишком уж странно она смотрелась в тамошних интерьерах.
