В крайнем случае с этой миссией справится капо — и то для мента большая честь. Капо в бегах, значит — заместитель босса, посредник между боссом и капо. Босса здесь может не быть вообще — он может жить в Краснодаре или Москве, Париже или Брюсселе, а здесь бывать наездами или действовать через эмиссаров. А потом, «неподтвержденные оперативные данные», о которых мне пел Брюховецкий, они и есть неподтвержденные, и структура градинской мафии (не что иное как организованная груп-пировка) может быть иной…
«Мерседес» остановился возле дома на Центральной, где проживали Онуфриевы, подождал, пока откроются автоматические ворота, и въехал во двор.
«Вольво» мигнула фарами и умчала.
При воспоминании о своей первой любви мне стало грустно. Грустно и стыдно оттого, что я не понял в этой жизни чего-то важного, быть может, главного, пропустив целую эпоху длиной в восемнадцать лет. Мы никогда не говорили о деньгах — у нас они не водились, мы просто не знали, что такое сумма больше тридцати копеек, которые выделяли нам родители на завтрак.
Восемнадцать лет я служил, учился, опять служил, штурмовал какие-то стены, освобождал заложников, стрелял в террористов — рисковал за ничтожную зарплату, полагая, что делаю большое и важное дело, ограждаю мирных граждан от посягательств на их добро, честь, достоинство, здоровье. Каких граждан? Депутатов, членов правительства, которые получают в сотни раз больше, разворовывая страну? Онуфриевых, Кудряшовых, которые платят своим охранникам по пять кусков в месяц, разъезжают в «мерседесах» и поглощают заморскую пищу в дорогих кабаках? Для Лиды эти восемнадцать лет не прошли даром — она поняла все своевременно и правильно.
Жигарин тоже понял, что «жизнь человеку дается один раз», и решил прожить ее так, чтобы больше не хотелось.
Прожил бы по-другому и я. Если бы не мое дурацкое воспитание.
Но мне теперь уже тридцать пять, меня исправит могила.
Я простоял у Лидиного дома час, пока в окнах не погас свет, и понял, что до утра оттуда никто не выйдет.
Можно было поехать в гости к Шороху и забрать свой пистолет, риск — мое ремесло, но в тех случаях, когда речь идет о моей жизни. А не о жизни Володи Сумарокова. Теперь все замыкалось на нем: его свобода становилась свободой моих действий.
