Жестокий принц

Сестра нашла свое место в Фейриленде, а я, наверно, нашла свое. Но поделать с собой ничего не могу – тревога не отпускает.

– Тогда просто расскажи о нем. Скажи, что он добрый. Скажи, что ты любишь его и что он обещал не обижать тебя.

– Он – фейри. Они любят не так, как мы. И, думаю, тебе бы он понравился – это уже что-то.

На Кардана, которого я презираю, вроде бы не похоже. Но и обнадеживающим ее ответ мне не показался.

Тебе бы он понравился… Что это значит? Понимать ли так, что мы с ним еще не встречались? Они любят не так, как мы.

Звучит как-то загадочно.

– Я рада за тебя. Честно. – Рада, конечно, но беспокойство сильнее. – Это так волнительно. Вот придет портниха Орианы, и тебе нужно обязательно заказать какое-то восхитительное платье.

Чувствую, Тарин расслабилась.

– Я просто хочу, чтобы все было лучше. Для нас обеих.

Тянусь к прикроватному столику, за книгой, которую стащила из Холлоу-Холла.

– Помнишь? – Я поднимаю «Алису в Стране чудес». Из книги выскальзывает и, порхая, падает на пол сложенный листок.

– Мы читали ее, когда были маленькими. – Тарин берет книгу. – Где ты ее взяла?

– Нашла. – Объяснить, на чьей полке она стояла и что я вообще делала в Холлоу-Холле, невозможно. Проверяя силу заклятия, пытаюсь произнести слова: шпионила для принца Даина. Но губы даже не шевелятся. И язык неподвижен. Меня накрывает волна паники, но я отталкиваю ее. За то, что он дал мне, цена невелика.

Впрочем, дальнейших объяснений Тарин не требует. Она уже нашла занятие: листает страницы и зачитывает какие-то отрывки вслух.

Модуляции маминого голоса я не помню, но его эхо слышу в голосе сестры.

– Видишь ли, чтобы остаться на месте, надо бежать со всех ног, – читает она. – А если хочешь попасть куда-то еще, то бежать нужно по крайней мере вдвое быстрее!

Опускаю незаметно руку и засовываю листок под подушку. Собираюсь развернуть его и прочитать, когда Тарин уйдет к себе, но засыпаю раньше, еще до того, как она заканчивает.

* * *Просыпаюсь рано утром, одна. Шлепаю в ванную, поднимаю юбки и делаю свое дело в оставленную для этой цели медную чашу.

От стыда теплеют щеки, хотя меня никто не видит. Вот он, один из самых унизительных аспектов человеческого бытия. Да, фейри не боги – может быть, я знаю это лучше многих смертных, – но я ни разу не видела никого из них присевшим над судном.

Возвращаюсь к себе, сдвигаю штору и впускаю солнечный свет, который ярче любой лампы. Потом достаю из-под подушки сложенный вдвое листок.

Разглаживаю.