Жестокий роман. После (СИ)

— Отец верил, будто у меня расщепление сознания, — вдруг заявляет Хаген и опять впивается взглядом в мое лицо, внимательно наблюдая за реакцией. — Я сам сумел убедить его в этом. Он считал, мое сознание раскололось после убийства родного брата. Папаша никогда не понимал, что еще до его чертовых экспериментов во мне зародилась тяга причинять другим боль. Было забавно наблюдать, как он страдал и раскаивался, что провел меня через пекло, практически лично свел с ума. Он винил себя в смерти моего братца-слабака.

Представляешь? Труднее всего оказалось не расхохотаться ему в лицо всякий раз, когда возникало это дурацкое выражение. Но много ли можно взять с человека, который верит в бредовую теорию о берсерках? Природный уровень болевого порога просто мой врожденный физиологический показатель. Здесь нет ничего выдающегося или особенного. Я действительно почти не ощущаю боль. Только в мире я далеко не один такой. Короче, мне пришлась по вкусу наша игра. Пытки освободили мою суть от всяких условностей. Кристаллизовали мои таланты до абсолютного совершенства. Я наслаждался тем, как играл сперва милого Кристиана, а после переключался на злобного Мортона. Если бы еще не эти психологи и не гипнологи вроде Дипломата. Клянусь, порой мне казалось, что один из них вдруг поймет. Раскусит мою сущность. Но нет, ничего подобного. Каждого удавалось легко обмануть, ведь я сам заставил себя поверить и принять собственную двойственность. Сыграть это не выйдет.

Выслушиваю его без эмоций.

Думаю только о том, как отсюда выбраться. Спасает то, что все это мы раньше обсуждали с Маратом. Ничего нового я сейчас не услышала. Только легче от этого не становится.

— Ты совсем не выглядишь удивленной, — заключает Хаген, глядя в мои глаза. — Марат догадался, верно? Можешь не тратить время на ответ. Без того очевидно. А он не так глуп, как я думал при нашей первой встрече. Оказался даже поумнее моих психиатров вместе взятых. Или все дело в том, что мы похожи?

— Марат бы никогда не убил своего брата, — не удерживаюсь от резкой фразы.

Хаген усмехается и безразлично поднимает плечами. Он явно не знаком с чувством вины, не видит ничего предосудительного в своих чудовищных преступлениях. Ему наплевать.

— Но он убил отца, — заключает король небрежным тоном. — Думаешь, это лучше?

— Его отец был моральным уродом.

— Кто выставляет критерии оценки? Ты? Марат? Уверен, господин Ахметов с вами бы не согласился. Но его никто и не спрашивал.