— Что слышали… Вы хоть понимаете, что я целый год не жил, а существовал? Я жить хочу — жить нормально, а не умирать каждый день, понимаете? — Меня слепит дикий, яростный гнев. Понимая, что я готов сорваться на крик или ударить его, беру себя в руки и сажусь напротив Симбада. — Скажите мне правду, и я уйду, — говорю я, — а вы будете жить так, как жили. Или — жить так, как весь год существовал я. Если, конечно, сможете. — Я зло смеюсь. Вру: сейчас мне невыносимо больно.
— Что… да ты что… Андрей, да ты с ума сошёл, — ахает Дядьсаша.
— Причем тут твоя мама? Как тебе такое вообще в голову взбрело, мальчик мой?
Я подбираюсь на стуле.
— Значит, так. Для начала забыли, что я «ваш мальчик» или я могу не сдержаться и, простите, сильно врезать вам по лицу, — говорю я. — А теперь давайте упростим наш разговор. Начнем по порядку, как на суде. Итак, моё обвинение."
"Пункт первый. Почти двадцать лет назад мой отец привёл вас в наш дом. Пока мой отец мотался по делам своей профессии, вы отирались возле моей матери.
Но если свою сестру от вашего влияния я смог уберечь, то с матерью я этого сделать не сумел: вы буквально околдовали её. Моя маман ни разу не приняла без вас ни одного мало-мальски важного решения. Дальше вы и моя мать вместе проинформировали меня о том, что мой отец пропал без вести. И с тех самых пор вы самый желанный и самый частый гость в доме моей матери. С того момента, как исчез мой отец, вы окружили мою мать своим вязким вниманием. Все эти совместные вечера, все эти ваши культпоходы по театрам, паркам, изо дня в день, из года в год… они длились десятилетиями.
Что, мотивы всё ещё не ясны? Так как это называется: убийство на почве ревности или же из-за рокового влечения к женщине? — Я склоняю голову к плечу и разглядываю Фадеева. — С учётом того, что записка написана почти тридцать лет назад, то такой долгий срок вашей любовной интрижки делает вам и моей уважаемой — точнее, неуважаемой — матери честь. Видимо, у вас с ней не банальный адюльтер, а что-то из разряда… как это… а, вот: «вечной любви, которая не проходит вечно», — издевательски комментирую я.
— Ну что ж, преклоняюсь перед таким сильным чувством. А вообще-то, — и я барабаню пальцами, — если бы не эта записка, я бы и слова вам не сказал: мой отец давно умер и, в конце концов, моя мать, как и вы, имеет право на личную жизнь. Но если папа был той самой помехой, которая встала на вашем пути и которую вы устранили, то это качественно меняет всю картину.
