Жизнь — жестянка (СИ)

Оба смотрят на меня с высокомерным удивлением, как два аристократа на капризного ребенка «из простых», с которым не могут справиться его убогие родители. Мне становится стыдно. Стряхиваю с себя руки Коршунова и злобно топая прохожу к свободному креслу.

— Эта та самая девица, которая Андрюху в последний путь проводила?

Это Кондратьев. Интересуется…

И тут я не выдерживаю и начинаю реветь. От того, что жизнь — дерьмо. От страха. От того, что до сих пор не могу забыть того сероглазого, которого оказывается звали Андрей и его такую глупую и страшную смерть…

— Я не понял, это что запоздалая истерика?

Опять Кондратьев.

Коршунов и Стрельников молчат. Только после того как мой трубный рев плавно перетекает в редкие всхлипывания больше всего похожие на икоту, я вижу перед собой руку, которая держит стакан с водой. Коршунов. А думала Стрельников. Опять ошиблась. Черт их разберет…

Как только я успокаиваюсь, все трое берут меня в оборот. В отличие от моих друзей, эти меня совершенно не жалеют. И это мне… Да, черт побери! Это мне нравится! Я так устала быть белой вороной, отличной от всех, и вызывающей в первую очередь желание защитить, утешить и пригладить разлохматившиеся перышки, что теперь сам факт, что мне не дают спуску как равной по силе, приносит… ну не удовольствие, конечно, но удовлетворение так точно.

Вопросы из них сыплются как из рога изобилия. Не трудно понять, что все они уверены: история со взрывчаткой — есть продолжение истории с ключом. А из этого следуют два вывода. Первый: я рассказала им про те дела не все.

И второй: они сами что-то или вернее кого-то тогда упустили. Били-били и не добили… И этот кто-то теперь хочет добить меня. Просто потому, что я что-то там такое знаю.

Как ни пытаюсь убедить их в том, что рассказала все и даже больше — и слушать не хотят. Работают они надо мной профессионально. Даже на перекуры не прерываются — некурящие все оказались. За здоровьем своим, сволочи, следят. Спрашивают вроде об одном и том же, но каждый раз как-то по-новому. Причем так, что я нет-нет да вспоминаю какие-то детали, которые, казалось, в принципе запомнить было нельзя.

Как ни странно, именно Коршунов выступает в роли «доброго» следователя. Стрельников матерится и бесится от моей «тупости». Майор забивает вопросы как гвозди. Словно механизм какой-то, а не живой человек.

Чувствую: еще немного и меня кондрат от всего этого обнимет. О чем им и сообщаю мрачно. Коршунов переглядывается со Стрельниковым и как обычно начинает хохотать.