Причём я даже не был уверен, что это человек: передо мной во всей красе стояло пятно тьмы. Оно клубилось, из него вылетали протуберанцы-щупальца, тут же истаивавшие, стоило им выглянуть за границу тени или солнечному свету коснуться их. Я же за тьмой не мог разглядеть человека. Пришлось даже моргнуть пару раз для того, чтобы вернуться к человеческому зрению, и лишь тогда я увидел лицо того, с кем мне предстояло иметь дело.
— Дедушка, позволь представить тебе князя Угарова, Юрия Викторовича. Юрий Викторович, позвольте представить вам главу рода Тенишевых мурзу Латифа Сафаровича.
— Рад знакомству, эфенди, — ответил мне мурза."
"Мурза был стар. И хоть фактически он был младше княгини, но выглядел гораздо хуже её, потерявшей средоточие. Мне совершеннейше была непонятна подобная ситуация: ведь я видел силу, клубящуюся за ним, которая практически поглотила его. С такой силой он должен был выглядеть едва ли не моложе собственного внука. Магия всегда поддерживала собственного носителя, ей выгодно было сохранять жизнь и здоровье собственного представителя, достигшего больших высот в изучении того или иного магического искусства.
Почему же Латиф Сафарович выглядел как почти двухсотлетняя развалина? Седой как лунь, с волосами, сплетёнными в косу, и такой же седой бородой, спускавшейся едва ли не до пупка, он опирался на посох. Судя по бурлению силы вокруг артефатка, в случае Латифа Сафаровича посох использовался не столько для передвижения, сколько как заменитель той самой рукояти, носимой Дмитрием Сафаровичем и его собственным внуком, Шах Али.
Мурза казался абсолютно бесцветным, я бы сказал, что главы Тенишевых остался тенью от былого когда-то человека.
— Рад знакомству, эфенди, — ритуально повторил за ним я приветствие и чуть склонил голову.
Мурза отошёл в сторону, и за его спиной я увидел Алису, одетую в национальный наряд и держащую в руках расшитое полотенце с хлебом-солью.
— Позвольте в соответствии с местными традициями встречать вас, как дорогого гостя, хлебом-солью.
Я отломил кусочек от каравая и макнул в солонку, прикоснувшись губами.
Хлеб был ещё тёплый, свежий и пах просто одурманивающе. Отдав дань уважения, я всё же не сдержался и ответил:
— Тогда разделите хлеб-соль со мной, эфенди, в соответствии с вашими традициями.
Уважил я старика, но в этом предложении был ещё один подвох: насколько я знал, в восточных традициях, если глава рода разделял пищу с гостем, то убийство гостя либо нанесение ему вреда считалось уроном собственному достоинству.
