— Бабка Марья тревожно смотрела в абсолютно безоблачное небо и хмурилась. — Не надо помогать, деточка, мы уже все укрыли. Там, за домом, Сашка еще вишенник кутает, да он один справится, ничего. Щас Митька должен приехать. Я вот думаю: успеет он до грозы, Митька-то? Ты бы тоже домой поспешила, вот что я тебе скажу. Ой, сильная гроза будет! Не поспеешь — так и останешься до ночи. Ты потом приходи, как закончится. Может, она быстро пройдет. А нет — так завтра. Завтра еще Лида с Катей приедут, а я пирогов напеку.
А щас беги, а то посреди дороги застанет.
Тамара в возможность грозы не верила, но и оставаться у бабки Марьи ей было как-то неловко. Все свои съезжаются, все делом заняты, зачем она здесь, чужой человек? Она поставила пакеты с банками, апельсинами, конфетами и бутылкой кагора у крыльца, погладила голубые бархатные складки дремлющей в тени маньчжурского ореха Сузи и неторопливо побрела к озеру. Хорошо, что она надела купальник, все равно возвращаться на дачу незачем — Юрий Семенович своей зреющей идеей сейчас занят, ему тоже не до нее.
Так что она вполне имеет право окунуться в прогревшую-ся до дна воду.
Вода была и вправду до самого дна теплая, и дно было теплое, и даже трава на берегу была теплой. Тамара немножко побарахталась в теплой воде, потом полежала на теплой траве, разнежилась, растаяла, даже задремывать стала, но вспомнила о своем деле, о своем любимом детище — и решила, что надо еще разок окунуться и идти домой. Пора уже и делом заняться.
Она ведь для этого сюда и ехала. Перевернулась на спину, разлепила сонные глаза — и испугалась так, что даже сердце на миг остановилось: небо над ней было черно-фиолетовое, низкое, страшное, будто от горизонта до горизонта залитое плохо размешанной мутной краской, только на самом краешке, над дальним лесом, еще сияла голубая полоска, но и она быстро таяла, сужалась, темнела… И все вокруг темнело, будто поздним вечером, и вода в пруду стояла черная, и кувшинки куда-то делись — не было на черной воде ни одного желтого цветка! Тамара схватила рубаху, стала торопливо напяливать ее на еще влажный купальник, путаясь в рукавах и растерянно чертыхаясь, взялась за джинсы, но влезть в них не успела — черно-фиолетовое небо громыхнуло, блеснуло белым огнем, треснуло по швам, и из этих треснувших швов на землю обрушилась вся начинка этого неба — тонны ледяных горошин, в которых попадались и ледяные орехи, крупные и тяжелые.
