Это ей тоже нравилось: кроме того, что теперь она могла купить для Анны любую квартиру, отправить Анну в любую заграницу и при этом не остаться на нулях, появилась еще и реальная возможность ускорить воплощение ее проекта, ее любимого детища, ее мечты! Она уже начала потихоньку переселять людей из развалюх в приличные квартиры, а на месте развалюх уже строились два новых дома, и в планах были еще два, и иногда она мысленно советовалась с Юрием Семеновичем, что следует делать дальше, оправдывалась за непроизводительные затраты и доказывала, что это никакая не благотворительность, вот еще, при чем тут благотворительность, она жесткий делец, расчетливый и прагматичный.
И представляла, как он смеется и обзывает ее матерью Терезой.
Впервые его подарок — «Наполеону, Александру Македонскому и матери Терезе» — она надела на свой день рождения. Она совсем забыла о дне рождения, а если бы и помнила, то отмечать его все равно не собиралась. Но «Твой дом» («Мой дом» конечно же до сих пор и во веки веков «Мой дом») тактично дал ей понять, что празднование все равно будет, что бы она по этому поводу ни думала.
— Сюда все не поместятся, — озабоченно говорила ее помощница Оля. — Придется ресторан снять. Или лучше в конференц-зале «Стройинвеста»? Туда больше народу влезет. Ведь все припрутся!
— Да кто все? — смеялась Тамара. — Нас всех, вместе со штатом «Стройинвеста», всего сорок человек! Что мы в конференц-зале делать будем? В футбол играть?
— А вот увидите, — упрямо сказала Оля. — Человек триста будет, если не больше.
Из мэрии уже звонили, спрашивали, что подарить. Из администрации звонили. И строители. А просто друзья? Их что — не пускать, что ли?
Тамара отдала подготовку праздника на откуп Оле и примкнувшим к ней добровольцам — и благополучно забыла об этом. Однако накануне ей напомнили, рассказали, где, когда и как все будет происходить, потребовали парадную форму одежды и хоть какой-нибудь макияж…
Вечером дома она закрылась в своем «рабочем кабинете», вынула из сейфа полированную деревянную шкатулку, долго не решалась ее открыть.
Потому что знала, что под крышкой — свернутый лист бумаги, на котором корявым почерком Юрия Семеновича написано две фразы. Она однажды уже прочла их — и потом не спала ночами, и плакала, и ходила в церковь… Она все-таки открыла шкатулку, и бумажная трубочка тут же развернулась, и она будто не глазами прочла, а услышала голос Юрия Семеновича: «Наполеон, Александр Македонский и мать Тереза! Я вас всех люблю».
