И что вот-вот Джон проснётся и обнимет, прижимая к себе так крепко, что захватит дух. А после поцелует туда, где заканчиваются волосы и начинается шея, и по коже побежит сотня колких мурашек…
Алексис представила себе это так ярко и отчётливо, что, снова открыв глаза, чуть не застонала — картина перед ней мало походила на спальню в «Трёх дубах». Разочарование было таким острым, что слёзы моментально обожгли глаза, и пришлось моргнуть, чтобы прогнать их.
Прошло четыре года, целых четыре года с того момента, как она получила весть о смерти Джона.
«Пропал без вести при Чаттануге. Считается погибшим» — так значилось в официальном послании, которое доставил хмурый офицер, у которого с собой был не один десяток подобных писем. Алексис до сих помнила его лицо — рябое, красное, с тонким усиками над губой. И глаза — уставшие, серые. А потом перед взором запрыгали ровные строчки, написанные рукой армейского секретаря, и миссис Коули, матушка Джона, тоненько завыла где-то в холле, за спиной.
Две похоронки — сначала отец, потом сын. И дом опустел. Остался без хозяев, без мужчин. Только перепуганные рабы да две женщины, поддерживающие сами себя.
Алексис вернулась к родителям спустя два месяца — не могла дальше наблюдать, как медленно сходит с ума миссис Коули. Как она бродит по поместью, как тень, огрызаясь на любую попытку помочь, разговорить. Алексис хотела жить. Именно тогда, в полумраке коридоров, среди покрытой чехлами мебели она поняла, что не желает хоронить себя заживо.
Вот только осуждающий взгляд свекрови ещё долго стоял перед глазами. Что ж, свой вдовий крест она несёт с честью вот уже четыре года, едва ли кто-нибудь смог бы упрекнуть её в легкомыслии. И если бы не мерзкие слухи, распускаемые мистером Четтером, она до сих пор жила бы в Ричмонде.
Привычный хоровод мыслей, привычные сожаления — каждое утро начиналось с них, и каждый вечер ими заканчивался.
Алексис ходила по кругу, как мул на мельнице, и никак не могла выбраться оттуда. Только последние два вечера, и за это следует благодарить мистера МакРайана, ей удалось заснуть без привычных сожалений. Смешно, конечно. Скажи кто-нибудь три дня назад, что она будет жалеть Киллиана МакРайана, не спать из-за него и, Матерь Божия! — положит его в свою постель, Алексис бы оскорбилась.
