Злобный рыцарь (СИ)

Из-под других клавиш проросли, извиваясь, темно-зеленые плети плюща, махнула приветливо густая еловая лапа, забил искрящийся фонтан прозрачнейшей воды, обдав Костю холодом - и уже пропала старая река с камышом, и песчаной отмелью, и жарким солнцем - и вокруг были высокие ели, и поросшие мхом скалы, и невидимые птицы, пересмеивающиеся высоко в ветвях, и веселый ручей, низвергавшийся со скалы звонким водопадом, а он стоял на деревянном мостике, переброшенном через этот ручей, и ошеломленно моргал, принимая в лицо мельчайшую водяную пыль, и смотрел на фортепиано, утопающее в зелени, и вдыхал пряные запахи леса.

Мелодия вновь преобразилась, ритм остался почти прежним, но пальцы исполнительницы переместились в малую и большую октавы, ярость и мощь выплеснулись из инструмента и вместе с ними пианино извергло из себя высокий водяной горб, и он, пролетев высоко над Аней, рухнул вниз и разбился вдребезги о скалы, в которые обратился деревянный мостик, и Костя отпрянул подальше, а навстречу ему уже неслась новая волна, и еще, и еще, и в воздухе пахло солью, и порывы штормового ветра выбивали слезы из глаз, а море ревело и стонало, вновь и вновь штурмуя скалы, и отползало, чтобы снова накинуться на них с еще большей яростью, но это было совсем не страшно.

Море словно показывало свою силу, и в бешенстве гигантских волн было завораживающее величие, а с клавиш фортепиано, возносившегося на пике среди темно-зеленых горбов, сматывались коричнево-зеленые лохмотья водорослей, прорастали из-под них яркие ажурные ветви кораллов и вспархивали с них крикливые чайки. Костя шагнул обратно, и волны щедро обдавали его солеными брызгами, и ветер запускал под мокрую рубашку обжигающе холодные пальцы, и пенные венцы ложились к его ногам...

Все исчезло так резко, что это показалось катастрофой. Он, склонившись, стоял на синем паласе, рядом с фортепиано, и все еще поддерживал Аню под руку, но рука эта уже отпустила клавиши, и он больше не мог ее остановить. Его флинт опустил крышку и принялся массировать левое запястье, улыбаясь как-то воздушно, и эта не виденная прежде Денисовым улыбка делала Лемешеву почти симпатичной.

Костя, пошатнувшись, выпустил ее руку и рухнул на колени, замотав головой. Увиденное еще жило в его голове, еще пело и шептало, но память об ощущениях стремительно уходила в недосягаемые глубины, и он уже почти не помнил ни солнечного жара, ни прохладных брызг, ни прикосновения крыла бабочки - помнил только, что это чертовски, невероятно, немыслимо прекрасно.