Если это их не слишком затруднит.
— А если затруднит? — поинтересовалась Фишер.
— Он все равно хочет вас видеть, — ответил констебль. На верхней губе у него проступил пот, но меч в руке не дрогнул. — Нам велено проводить вас туда и проследить, чтобы вы не потерялись по дороге.
— Какая предупредительность со стороны майора, — пробурчал Хок.
Супруги переглянулись. Им ничего не стоило убрать с дороги эту дюжину стражей, но они не хотели этого делать. Констебли просто выполняли свою работу. Поэтому капитаны спокойно кивнули, убрали руки с оружия и заявили, что будут счастливы проводить стражей в кабинет дневного майора.
На лицах констеблей отразилось крайнее облегчение, но мечи они так и не вложили в ножны.
Первый настоящий сюрприз ожидал Хока и Фишер, когда их вежливо впихнули в кабинет майора. Там они обнаружили не только дневного майора, но и Ночного. Оба ожидали встречи с ними. Учитывая, насколько эти двое друг друга ненавидят и как ревниво каждый из них оберегает свою территорию, узреть их обоих в одном кабинете в одно и то же время было почти немыслимо.
Оба начальника стояли за столом — очевидно, потому, что кресло имелось только одно, а ни один не желал позволить другому сидеть в своем присутствии. Ни тот ни другой явно не испытывали удовольствия от вида Хока и Фишер. Оба кивнули сопровождающим констеблям, которые покинули помещение с почти неприличной спешкой и захлопнули за собой дверь.
Майор Дюбуа нес ночную вахту. Низенький и плотно сбитый, лысый как коленка, он прослужил майором двадцать лет, и это не улучшило его характер ни на йоту.
В свое время он был прекрасным оперативником, но теперь даже в помещении передвигался с палочкой. Несколько лет назад полдюжины подонков по очереди прыгали на его ногах, пока не сломали их. Это был жесткий, нетерпимый человек, чьей единственной добродетелью оставалась страстная ненависть к преступникам.
Он гневно воззрился из-за стола на Хока и Фишер, и капитаны уважительно кивнули в ответ.
Над майором Дюбуа нависала высокая массивная фигура дневного майора.
Глену только что стукнуло пятьдесят, и его это страшно возмущало. Он постоянно имел хмурый вид, уголки его рта были всегда опущены. Его прическа, как он сам полагал, была строгого военного образца (на самом деле она больше всего напоминала крестьянский стиль «под горшок»). Прежде чем прийти в Стражу, он был армейским офицером и никому не позволял забывать об этом. Хок и Фишер небрежно отсалютовали ему, потому что знали, насколько его это бесит.
