Сначала кричала, чтобы я убирался, потом спутала с сыном какого-то собутыльника и тут же начала выпрашивать у меня деньги на спиртное, называя его лекарством. Я смотрел на нее и не понимал в тот момент, что я к ней испытываю. Ненависть, отвращение, брезгливость, жалость, все смешалось. Я находился в ступоре и уже не хотел никаких ответов. Она поняла, кто я, когда спросил, почему она назвала меня Димой. И тут начался цирк, пропитанный фарсом. Она начала плакать, каяться, кидаться мне на шею, просить прощения, рассказывая сказки про то, как ей было тяжело, как она осознала свою ошибку и прочий бред, который я отказывался cлушать.
Я оторвал ее от себя, мне были противны и неприятны ее прикосновения. Я просто ушел, убежал, не желая ее видеть и слышать, проклиная себя за то, что вообще нашел ее. Но через неделю я вновь оказался в ее доме. на была трезва. И, как оказалось, когда она не пьет, ее мучают адские боли, от которых она практичеcки воет. Она медленно гниет изнутри, заглушая свою боль очередной порцией суррогата, все больше приближая себя к смерти.
Я отвез ее в больницу на обследование. И прогноз оказался не утешителен. Цирроз печени в последней стадии… В общем полный неизлечимый набор. Отголоcки ее наркотического кайфа в молодости и запоев сейчас. И жить ей осталось недолго, никакое лечение, ни за какие деньги ей уже не поможет, она доживает свои последние дни. Сейчас ее тоже лечат наркотой - сильнодействующим обезболивающим, и ещё куча лекарств прописаны для облегчения ее состояния. Я приезжаю к ней пару раз в неделю, привожу лекарства, еду и прочие необходимые вещи.
Плачу деньги соседке, которая смотрит за ней, ухаживает и отгоняет ее собутыльников, - Дима рассказывает это все, не отрывая от меня глаз, как будто держится за меня. Его голос уже давно превратился в шепот.
- Ты разговаривал с ней? Узнал, кто твой отец?
- Я разговаривал. Но лучше бы я этого не делал. Она не знает, кто он. Она просто продавала себя за дозу, иной раз ее имели по пять раз в день разные мужики, – так зло усмехается он.
А у меня сердце за него сжимается. Ком к горлу подступает,и плакать хочется. Он нашел свою мать сам. И, несмотря на то, как он говорит «испытывает к ней отвращение», он продолжает ее обеспечивать, ухаживать. И я понимаю, насколько у него добрoе сердце. Он - ребенок, которого предали, бросили. А он не смог поступить так же. Он рассказывает про свою маму с болью. Подношу руку в его лицу, глажу его щеки, скулы, а он прижимается к моей руке, целует мои ладони.
