То есть, этот гад, эта чешуйчатая ящерица, стоит тут, как ни в чем не бывало, и приказывает мне спуститься?
Да еще и, похоже, вообще не сомневается, что я именно так и сделаю?
А не много ли он на себя берет?
И не жирно ли ему будет?
Я заставила себя успокоиться, прислонилась к стеклу грудью, так, чтоб ему видно было хорошо снизу.
Провела рукой, нарочито медленно, по шее, спускаясь к горловине платья, с удовлетворением отметила, как взгляд дракона стал острым, настойчивым. Жадным. Расстегнула пуговку.
Одну.
Улыбнулась. Надеюсь, завлекательно.
Ох, кровь бабки Катаржины мне в помощь!
Дракон внизу поймал мой взгляд и опять мотнул головой. Еще настойчивей, повелительней.
Я же, мягко проведя ладошкой по груди и озаботившись тем, чтоб гад это увидел, резко выставила вперед руку, сложив всем простолюдинам известную фигуру из трех пальцев, обозначающую вполне понятный посыл в одно определенное место.
Конечно, девица моего сословия не должна даже и знать о таком. Но я не все время в папашкином поместье, на верхних этажах жила.
Приходилось и в гараж спускаться. И в конюшню тоже.
Так что кое-чему научилась.
По крайней мере, дракон понял посыл.
И дико разозлился.
Прямо пар из ноздрей пошел, и глаза блеснули яростно.
Я даже немного испугалась, но затем, когда никаких репрессий не последовало, и гад не обратился прямо перед окнами общежития в дракона и не преподал мне урок послушания на глазах у изумленных студентов, я поняла одну простую вещь – по какой-то причине он не может меня забрать!
Силой!
Не может меня вытащить отсюда.
Не может!
Может только настаивать, приказывать, убеждать.
Ну и, наверно, если я опять в его лапах окажусь, в пределах его досягаемости, то волю потеряю.
И сама сдамся.
Но для этого ему необходимо эти свои лапы до меня дотянуть!
А он по какой-то причине не может!
И это очень, просто очень хорошо!
А потому я с удовольствием сложила символ из трех пальцев на другой руке и удвоила посыл.
Затем провела ме-е-едленно и томно по груди, так, чтоб понял, что ему отныне больше ничего из этого не достанется, насладилась огнем ярости и похоти в чернущих глазах, нарочито вызывающе зевнула и, равнодушно отвернувшись, отправилась спать.
Снились мне этой ночью черные похотливые глаза, его руки жесткие, его губы горячие. И голос, хриплый, сорванный. Он звал меня.
Но сон – это всего лишь наведенный морок. В моем случае, похоже, что извне.
