– Да ну!
В одно движенье, без приглашений и лишних поклонов, трактирщик скользнул на лавку, заметно подвинув недовольного возницу. Тот рыкнул в ответ и явно приготовился обложить нахала трёхэтажным. Всё‑таки он правильный мужик, хоть и суровый.
– И как там, в Западном? – заговорческим шепотом спросил хозяин заведения, предупреждая ругань.
– Как? – брови Хабыча приподнялись. – Да как обычно.
– А горанцы?
– Какие ещё горанцы? Вы, любезный, о чём?
Глаза трактирщика округлились, вспыхнули неподдельным любопытством.
Гул внезапно стих.
– Так три дня назад корабли Горанга пристали к западному берегу!
– Как это? Откуда знаешь?
– А вот так, – по тону трактирщика неясно печалится или наоборот – радуется, что может блеснуть перед заезжими. – Приплыли, высадили близ какой‑то крайней деревни тьму – тьмущую воинов и двинули к столице. Они и лошадей привезли.
– Брешешь, – нахохлился Хабыч. – Лошадей на кораблях не возят!
– А вот и нет! Давеча у нас гонец один останавливался.
Как раз лошадь менять. Та, что под ним была, совсем в мыле, едва не пала. Он и рассказал. Он как раз из Западного ехал.
– Так что же получается?..
– А получается вот что! – трактирщик важно потряс пальцем, скривил губы. – Горанцы идут с запада. Причём не просто идут, мчатся. Поговаривают, дескать даже не жгут никого и не убивают. Просто говорят, мол: ваша деревня тепереча наша, дани платить королю Горанга будете. И дальше едут. Правда, провизию для воинов и лошадей берут.
Ну и самих лошадей тоже – на всех ведь из Горанга не привезёшь, часть пешими топает.
– Брешешь, – изумлённо повторил Хабыч. – Всегда жгли, а теперь не жгут? Не бывает так. Это ж не война получается, а так… Не война, в общем.
– Вот и я не верю, – встрял мужичок в красной рубахе, обвёл собравшихся рукой: – Говорю им, тикать надо, от горанцев‑то! А они вона, по хатам сидят. Думают, и впрямь не тронут. А я им: вы хоть девок пожалейте…
– Ой, да заткнись ты! – не выдержал трактирщик.
– Ничего мы не думаем. Просто вече деревенское решило с места не сниматься. Тронут ли нас горанцы – бабка надвое сказала, а свои, ежели уйдём, хаты точно почистят.
Я сидела как пришибленная, только глазами хлопала. Мало мне неприятностей, так тут ещё одна. Чёрт, везёт мне, как утопленнику. За что спрашивается? Я ж за свои жалкие двадцать годков даже нагрешить толком не успела. Всю жизнь покорной овечкой ходила, слова плохого никому не сказала.
