Зверь. Контракт на послушание

Или все-таки лицо? В нем причудливо смешало звериное и человеческое. Нос приплюснулся и вместе с челюстью выдвинулся вперед, губы исчезли, глаза поменяли форму и слегка углубились, лоб скосило, а уши заострились и плотнее прилегли к голове. А еще клыки… Белоснежные и такие огромные. Наверняка острые, как бритва.

Выглядело это просто невероятно!

Монстр взглянул на нас и раскатисто взревел.

- Что за уродливая тварь?! – прохрипел Адам, слегка ослабляя хватку.

Этим я и воспользовалась. Не знаю, что меня толкнуло, но, получив возможность вертеть головой, я первым делом изо всех сил куснула оголенную кисть ублюдка.

Над ухом грянул выстрел.

Тело разом лишилось сил, и я рухнула на пол. Над головой что-то мелькнуло, и истошный крик хлестнул по ушам.

Кровь заливала глаза, но я видела, что Адам тоже упал, а из его живота… ох, боже! Из его живота сизыми змеями висели кишки!

Дурнота подкатила с новой силой. Уже почти теряя сознание, я попыталась найти взглядом Алекса, но увидела только широко распахнутые глаза Анники.

Внутри что-то щелкнуло, и спасительная тьма накрыла сознание.

Первое, что я увидела, когда пришла в себя – это два омута, наполненных кипящим золотом. Яркие искорки мерцали в самой глубине. Завораживали и завлекали смотреть, не думая ни о чем другом… Наверное, я бы попалась в эту прекрасную ловушку, если бы не рычание. И огромные клыки. И когти!

- Ам-н-н-н, - прохрипела, инстинктивно дергаясь назад, но у монстра были другие планы.

Бережно сграбастав меня в объятия, зверь мягко, но очень настойчиво заставил прижаться к лохматой груди.

- Ф-х-х-х! – запротестовала, пытаясь отплеваться от густой черной поросли, забившей нос и рот.

А перед глазами мелькнули картинки произошедшего.

Сгребающий собственные кишки Адам, обезглавленный Ник и… ох! Мать, изломанной куклой лежавшая у стены.

- Мам… - просипела, чувствуя, как горло сжимается в первом спазме.

Зверь жалобно заурчал и сильнее стиснул лапы.

В них были страх и обида. Непонимание, за что родная мать так может ненавидеть своего ребенка, недоумение, почему чужой человек готов рискнуть жизнью, а самый близкий отвернется и сделает вид что ничего не происходит. Я плакала по Милли и другим замученным девушкам. Рыдала из-за невозможной жестокости и безразличия общества, где каждый дрожит только за свою шкуру.