— Хорошия огурчики! Ядреныя! — озадаченно и растроенно ворчала Серафима Дормидонтовна, завлекательно хрустя овощем.
— Вы уж ее простите, баба Сима. Не привычные они, — постарался поддержать старушку Стас, — разные культуры, разная пища…
— А-а-а… — протянула староста всея Руси, светлея лицом, — дак она чо жа, ня специально?
— Скорее от плохого воспитания! — влезла Хунька, зло зыркнув на Фингорма, — она же не знает, что вы, баб Сима, энфина рода Селедкиных!
— Хто я? — наивно переспросила старушка.
— Энфина, — повторил для нее Погодин, — у эленмарцев это означает самая старшая и уважаемая женщина рода.
— Ой, ня знаю… — улыбнулась Серафима Дормидонтовна. Щеки ее раскраснелись то ли от клюквяночки, то ли от смущения, — ежеля па возрасту брать, так бабка Агафья годков початай на десять постарша мяня будя. А вот за советом, да за напутствиям, эт да… все к мяне идуть!
— Вот Хуня и говорит, что энфина рода Селедкиных — вы! — подвел итог Стасик.
— Простите, — вдруг сказала Анвен, перестав утирать слезы, — я же не знала, что вы энфина.
— Я тябе так скажу, девка, — баба Сима ласково взглянула на эленмарку, так смотрят на неразумное дитя, пытаясь втолковать истину, но без особой надежды на это, — янфина, ня янфина — ня важно. Главноя, чтоба чалавек был добрай, а гнялова чалавека никака должнасть ня красит…
— Надо за это выпить! — попытался разрядить обстановку Погодин.
— Налявай, нявестин брат! — скомандовала энфина рода Селедкиных.
Фингорм усмехнулся, прямо взглянув на потупившуюся Хуньку, и наполнил стаканы — всем налил клюквяночки, а сестре — воды.
— Стало быть, уыпьем! — весело воскликнула неугомонная старушка и снова опрокинула в себя содержимое стакана.
— Ба… — многозначительно произнес Жоффрей.
— Што ба? — блаженно разулыбалась Серафима Дормидонтовна и наигранно скривилась, — горька мяне! Горька!
Намек был понят. Под взглядами ничего непонимающих эленмарцев, я, Хунька и Погодин вскочили со своих мест и, проглотив содержимое своих стопок, заорали:
— Горько! Горько!
— Ну, ба… Я же просил… — воскликнул Селедкин, но встал и притянул к себе Айю.
«Мальвина» трогательно смутилась, отчего на щеках выступил нежный румянец, и потупила взгляд. Жоффрей приподнял ее подбородок, заставляя посмотреть в глаза, и… поцеловал…
— О-о-о-о-о-о-о!!!! — завопили мы.
— Раз! Два! Три! — начала считать неугомонная староста, привлекая и нас.
