– Зачем? Один образец оружия, основанного на силовом поле, один лучевой излучатель, а главное – ггоршш. Наглеть вредно… Петр, ты позволишь интимный вопрос?
Мгновенно настроившись на подвох, я кивнул.
– Ты тяжело перенес смерть деда?
– Что?!
Маша вздохнула, уселась напротив.
– Петр, все-таки это смерть. Нельзя же и в самом деле считать, что человек – лишь набор электрических сигналов в синапсах.
– А что тогда? Душа? – в горле пересохло, и я начал запинаться.
– Не обязательно. Я неверующая.
Но тело – это по меньшей мере половина человека.
Я смотрел ей в глаза – нет, она не шутила. Да и не шутят таким.
– Маша, для нас с тобой – может быть. Мы молодые. У нас гормоны бурлят.
Внезапно для самого себя я перешел на более циничный тон:
– Для тебя, наверное, я сексуально привлекателен…
– Есть такое дело,– спокойно ответила Маша.– Хоть и менее, чем Саша Данилов.
– Деду, извини, уже изрядно лет…– проглотив обидную откровенность, продолжил я.– Он питается в основном йогуртами и детскими пюре.
Выкурить тайком трубку – для него событие, глотнуть водки – разгул.
– А пройти по саду, взять в руки цветок, погладить собаку?
– Когда я на Земле, то выгоняю его прогуляться!
– Все равно, Петя.
– Маша… а ты его действительно любишь?
– Андрея Валентиновича я любила и буду любить! – отрезала Маша.– Его самого, а не ящерицу с его памятью!
Что-то во мне взорвалось. Секунду стаканчик кофе подрагивал в моей руке, готовясь отправиться в полет по четко определенному адресу.
Остановило меня только то, что кофе еще был слишком горячим.
Я встал и вышел из каюты. Надо помочь Данилову в проверке шаттла. В конце концов, я второй пилот.
Второй пилот, а не закомплексованная девчонка, для которой человек и его внешность – слиты воедино.
Чем бы ни руководствовались алари – презрением к нашей отсталости или искренним дружелюбием, но управление челноком и впрямь никак не изменилось. Пилотажный компьютер продолжал пребывать в полной уверенности, что на корабле стоят обычные жидкостные двигатели.
Практически неисчерпаемый запас топлива и огромная тяга машину не смущали.
С Машей я больше не разговаривал. Она поглядывала на меня, видимо, сожалея о своей откровенности, но я предпочитал игнорировать ее взгляды. Деду, разумеется, тоже не стал ничего говорить.
Груз – оружие и какую-то пищу, предоставленную алари, хотели вначале разместить в грузовом отсеке.
