Мы – твои друзья. Веришь? Может быть, нам – виднее? Можешь ли ты отвечать за свои мысли и убеждения? Теперь, когда в тебе – чужой?
– Вы сами настаивали на этом.
– Да, иного выхода не было. А теперь мы говорим другое.
– Дед тоже…
Данилов посмотрел на рептилоида.
– Дед?
– Я здесь, Саша. Я действительно здесь,– медленно произнес рептилоид.– В этом вараньем теле…
– Мне хочется верить,– сказал Данилов.
– Саша, я не знаю,– слова давались нелегко. У меня действительно не было уверенности – даже в себе самом.
Не имел я больше права на веру…– Может быть, ты прав. Может быть, заряд из парализатора, ошейник со взрывчаткой – все это проявления дружбы. Только вот видел уже я такую… дружбу. Там, у Геометров. И мы, наверное, недалеко ушли от всего этого. Совсем недалеко.
– Ушли – или отстали? – спросил дед.
– А тут неважно направление… Саша, я одно тебе скажу, будь на моем месте геометр – он бы с тобой согласился. Сразу и без споров. Потому я и не могу так поступить.
– Ты убежден,– тихо сказала Маша.
– Да.
Она кивнула, перебираясь на соседнее кресло, к Данилову.
– Ты загнал нас в тупик,– сказал Данилов.– Так… Петя, ты можешь поверить, что мы отказываемся от силы?
Я молчал.
– Нам все равно не подчинить себе корабль. Без тебя, без Карела. Мы вынуждены помогать тебе.
– Хорошо, я постараюсь поверить.
– Перемирие?
Данилов протянул руку.
Помедлив, я пожал ее. Никаким перемирием это не было, как в конце прошлого века не были залогом мира ядерные ракеты Штатов и СССР.
И все же…
– Когда мы прибудем в Ядро?
– Чуть больше суток полета.
Улыбка Данилова была горькой.
– Петр, тебя не пугает эта пропасть?
– Расстояние?
– Нет, технология. Ты отказываешься от союза с расой, способной за сутки преодолеть полгалактики.
Я только покачал головой.
Ты все-таки бит, Данилов. Давным-давно… тем украинским офицером, или американским военным советником, что направил в атакующий штурмовик ракету. Тогда ты еще был способен на безрассудство. Твой самолет разворачивался над теплым, вонючим лиманом, вонзался в чернеющее небо, внизу полыхал док, скрученный вакуумными зарядами в такую кашу, что сталь и бетон научились гореть.
И удар, встряхнувший штурмовик, оказался гибельным не только для самолета. Болтаясь в воздухе над перепуганным городом, сжигая парашют, пытаясь уйти – ты терял, по капле терял что-то неуловимое. Нет, ты не разуверился в грубой силе – как следовало. Ты ощутил нехватку силы в себе.
