В течение месяца, остававшегося до казни, назначенной на 2 декабря, он получал письма со всех концов страны и отвечал на них. Д. Браун писал редакторам крупных газет, известным проповедникам, парламентским деятелям и чтобы его слова — слова смертника — дошли до сознания людей и привлекли к его делу тысячи сторонников. Почти каждое его письмо попадало в печать или оглашалось на людных собраниях. Из тюрьмы Д. Браун писал жене Мэри: ""Я не чувствую себя виновным в этих преступлениях; даже то, что меня заключили в тюрьму и заковали в железа, не смиряет меня.
Я совершенно уверен в том, что вскоре моей семье не придется краснеть за меня… Смерть на эшафоте за вечную справедливость, пострадать за человечество — я предпочту всякой другой смерти"".
В день казни он встал рано утром и составил надпись для собственного надгробия и надгробий своих погибших сыновей. На окраине Чарльстоуна установили виселицу, и один из очевидцев впоследствии так описывал казнь Д. Брауна:"
"От тюрьмы движется блестящая процессия. У генерала, возглавляющего ее, такая ослепительная свита, какая и не снилась фельдмаршалу Мольтке и королю Вильгельму, когда они скакали по полям сражений во Франции.
В открытой повозке, в каких ездят фермеры, на собственном гробу сидит старый Джон Браун. На нем измятая черная шляпа с обвисшими полями, только спереди поля круто загнуты вверх, и кажется, что на Брауне надета треуголка. Это сделано для того, чтобы удобней было глядеть по сторонам, и он с явным удовольствием разглядывал местность и — как передавали слышавшие его — говорит, что ему впервые довелось побывать в этих краях.
Я видел, как он ехал в повозке… как ему помогали подняться на эшафот — там было ступеней двенадцать, локти у него были крепко связаны веревками, а кисти рук оставались свободными… На ногах держался твердо и стоял в непринужденной позе на люке, закрепленном канатами.
Потом взяли прочную белую хлопковую веревку… и накинули ее на черную, с проседью, горделивую голову; потом петля соскользнула на шею, где ее затянули потуже, чтобы она никуда не съехала, однако не слишком туго, чтобы не причинять осужденному лишней боли.
Лицо старого Брауна было обращено к востоку; лучи утреннего солнца озаряли его, все в нем — фигура, осанка, одежда — говорили, что он — типичный фермер запада, всегда и везде верный чувству долга.
Когда тело жертвы рывком опустилось футов на шесть, потом выпрямилось и затрепетало, а веревка натянулась под его тяжестью, воцарилась глубокая тишина.
