12 шедевров эротики

Малютка одним прыжком высвободилась от него, дрожа всем телом, как будто ее обожгло чем-то жгучим и сладким, и побежала, обезумев, как животное от укуса слепня. Никогда она не испытывала такого ощущения, хотя он несколько раз ее целовал. Он тщетно окликал ее по имени, но она углубилась в лес, чтобы там скрыть свою муку и свою страсть.

Жермена пришла к Куньоль угрюмая, опоздав на два часа.

— Зачем ты меня звал? — спросила она.

— Чтобы тебя видеть.

И прибавил печально, что она уже не была целых пять дней.

Она сосчитала: шел лишь четвертый день.

— Ну, хорошо, четыре дня. Разве этого мало?

Он улыбнулся, чтобы смягчить ее.

Она пожала плечами. Разве у нее не было дела? Или он думает, что она совсем свободна? Ему хорошо целые дни ничего не делать. И она отчеканивала свои слова, которые лились без остановки.

Он тряхнул головой. Холод, веявший от Жермены, обдал его всего. Он чувствовал, как все рушилось, и слушал ее со сдавленным горлом, молча, стыдясь своей ненаходчивости в ее присутствии.

Она прошла два раза кругом комнаты и села, ища слов, чтобы побудить его разойтись.

Устремив глаза на окружавшие предметы и не видя их, она машинально играла концом башмака. Он сидел в другом конце комнаты, опустив голову на руки, и молчал. Наконец он встал, взмахнул кулаком и прислонился плечом к стене, с опущенною головой, прямо против нее. Тогда она попробовала добиться от него слова, потому что его молчание тяготило ее сильнее, чем его упреки.

— Скажи, что тебе надо было сказать, ну?

— Мне? Мне… Мне ничего.

— Всегда у тебя ничего. А вот мне надоело, — у меня одни лишь неприятности.

И вот теперь, когда молчание было нарушено, она не давала ему начать. Она упрекала его за его равнодушие: ему все равно, какие сцены происходят у нее дома, — то и дело, что одни укоры целые дни. Кончится тем, что ее прогонят с фермы.

Она говорила очень быстро, разжалобившись на самое себя, и начинала, наконец, верить тому, что говорила. Одно время она так вошла в свою роль, что слезы выступали у нее на глазах.

Она вынула носовой платок и приложила его к покрасневшим векам. Она надеялась на какое-нибудь доброе движение с его стороны, думала, что, быть может, он откажется от нее, и подкарауливала его краем глаз, увлажненных слезами.

Он покачивал головою, продолжая хранить молчание.

Она пустилась на хитрость.

— Все мужчины эгоисты, думающие только о том, чтобы позабавиться. Женщины для них — одно только средство удовольствия и больше ничего.