120 дней Содома, или Школа разврата

– Вольнодумному распутнику такие речи не пристали, – возразил Дюрсе. – Как можно быть счастливым, если в любую минуту вы можете себя ублаготворить? Не в наслаждении заключено счастье, а в стремлении к нему, в том, чтобы преступить любые преграды, препятствующие вашему желанию. Так как же можно обрести счастье там, где, чего бы ты ни пожелал, оно уже твое? Клянусь, – сказал Дюрсе, – что за все время моего здесь пребывания я ни разу не проливал спермы ради присутствующих, ради тех, кто у меня под рукой. Она изливалась только в честь тех, кого здесь нет.

Да к тому же, – прибавил финансист, – здесь мы лишены главного элемента счастья – удовольствия от сопоставления, удовольствия, рождающегося от лицезрения несчастливцев, их-то мы здесь не видим. Ведь именно вид того, кто лишен того, что имею я, кто страдает от этого, и приводит к удовольствию сказать себе: «а вот я счастливее его». И повсюду, где люди станут между собой равны, где не будут существовать такие различия, – счастью не бывать. Это как с человеком, который оценивает здоровье лишь после того, как заболевает.

– В таком случае, – произнес епископ, – подлинное счастье, если следовать тебе, в том, чтобы любоваться слезами несчастных?

– Ну конечно, – отвечал Дюрсе. – Нет на свете более острого наслаждения.

– Как! И не облегчить их страдания? – продолжал вопрошать епископ, весьма довольный, что вызвал Дюрсе на обсуждение этой темы, которая всех интересовала и которую, епископ это знал, Дюрсе может отменно трактовать.

– Что ты называешь облегчением страданий? – сказал Дюрсе.

 – То наслаждение, которое я испытываю от сравнения их участи с моей, прекратится, если я облегчу их страдания, ибо, выйдя из своего бедственного положения, они сравняются со мной, и радость сопоставления исчезнет тотчас же.

– В таком случае, – вступил герцог, – надо всячески усиливать это различие участей; надо, говорю, скорее усугублять их страдания.

– Несомненно, – кивнул Дюрсе. – Этим-то и объясняются те мои гнусности, в которых меня всю жизнь упрекают.

Люди, не знающие моих мотивов, называют меня грубым, жестоким, варваром, но я смеюсь над всеми этими титулами и следую своей дорогой; признаюсь, я творил то, что глупцы называют злодействами, но я тем самым утверждал сладчайшую радость сравнения и был счастлив.

– Сознайся же, – сказал герцог, – и в том факте, что тебе случилось разорить более двадцати несчастных единственно для того, чтобы ублажить тот превратный вкус, в котором ты признавался только что.