«Ну, старая задница, – обратился граф к старухе, – вот я здесь с твоей дочкой, которая, клянусь честью, преотличная шлюха. Мы пришли, старая ведьма, чтобы как-то облегчить твои тяготы, но нам надобно узнать о них. Так что, – он присел к кровати и продолжал, похлопывая Люсиль по ягодицам, – расскажи-ка нам о них поподробнее». – «Увы мне! – запричитала несчастная женщина. – Да вы, видать, явились сюда с этой мошенницей не помогать мне, а поизмываться надо мною». – «Ах ты, шельма, – вскричал граф, – ты смеешь оскорблять свою дочь?» Он вскочил и стащил старуху с ее одра.
«Сейчас же вон из постели и на коленях умоляй свою дочь о прощении». Противиться ему было немыслимо. «А вы, Люсиль, задерите юбки, и пусть ваша мамаша расцелует вас в зад. Когда я увижу, что она вас расцеловала от души, будем считать, что примирение состоялось». Бесстыжая Люсиль прижимается к сморщенному лицу несчастной матери своим задом, осыпая ее бранью, пока граф не разрешает наконец старухе вернуться в постель и снова приступает к ней.
«Еще раз повторяю, – говорит он, – что, если вы изложите мне все свои нужды, я вам помогу».
Бедняки все же доверчивы и редко теряют окончательно надежду разжалобить того, кто их слушает. Старуха принялась рассказывать обо всех своих горестях и особенно горько сетовала на похищение дочери, упрекала Люсиль, что той известно о местонахождении сестры, поскольку дама, с которой Люсиль приходила недавно, напрашивалась в покровительницы дочери. Из этого старуха сделала вывод (и вывод очень разумный), что сама эта дама и сманила девочку.
А между тем граф, оборотясь лицом к заднице оставшейся по его приказанию без юбок Люсиль, целуя время от времени этот великолепный зад, подрачивая себя при этом, слушал, прерывал рассказ вопросами о подробностях и проявления своего гнусного сладострастия соразмерял с получаемыми ответами. Слова старухи, что отсутствие дочери, своим трудом доставлявшей ей жалкое пропитание, неминуемо сведет ее в могилу, что уже четыре дня у нее ничего не было, кроме молока, а теперь и его граф испортил, довели графа до неистовства.
«А, тварь, – закричал он, и струя его спермы брызнула на старуху. – Ты подохнешь, шлюха, – продолжал он, все сильнее тиская ягодицы Люсиль, – подохнешь, сука, не велика беда. Мне только жаль, что не могу сам тебя прикончить сию же минуту». Тут поток его спермы иссяк, но не таков был граф, чтобы удовольствоваться только одним излиянием сока.
