Едва узнав о новом установлении, бедные женщины залились горючими слезами, но – увы – смягчения не последовало, приказано было лишь, чтобы каждая жена прислуживала своему мужу, Алина – епископу, и чтобы для этой операции никто не мог переменить место. На двух старух поочередно были возложены те же тяготы, они должны были присутствовать там же, в точно установленные часы при завершении оргий. Условились, что все должно производиться сообща, что во время процесса четыре султанши выставляют напоказ ягодицы в ожидании тех услуг, которые от них потребуются, а старухи, переходя от одного ануса к другому, всячески готовят их к делу: сжимают, разжимают, трут, щекочут.
Этот утвержденный регламент был снабжен в то же утро кое-какими поправками, которыми пренебрегли накануне, слишком увлекшись оргией с мужским полом. Действо вершилось на половине юных султанш: всех восьмерых привели туда, за ними последовали Аделаида, Алина и Купидон, равно внесенные в скорбный список. Церемония со всеми подробностями, с точным соблюдением протокола для подобных случаев, продолжалась около четырех часов, после чего спустились к обеду весьма воспламененными, особенно Кюрваль, который чрезвычайно дорожил этими операциями и никогда не приступал к ним, предварительно не удостоверившись в своей надежной эрекции.
Герцог там же успел разрядиться, равно как и Дюрсе. Сей последний начал входить во вкус издевательств над своей милой женушкой, и во время наказания Аделаиды получал сильнейшее удовольствие, стоившее иной раз доброго совокупления.
Отобедав, перешли к кофе. Конечно, всем хотелось отведать свеженьких жопок; из мужского пола здесь присутствовали Зефир и Житон, не прочь были попользоваться и другими, но с султаншами это было невозможно. Коломба и Мишетта, прислуживавшие в этот день, точно подчинились установленному порядку. Кюрваль, проверявший задницу Коломбы, пришел в волнение именно из-за пестрой картины, которую представлял девичий зад. Кюрваль вставил ей свой член между ляжек и, то и дело ощупывая и сминая ее ягодицы, начал двигать свою машинку взад-вперед, постоянно задевая при этом, как бы помимо своей воли, крохотную дырку.
Ах, как ему хотелось пронзить ее! Но пока он только любовался ею, созерцал…
– Черт меня побери! – воскликнул он наконец. – Я бы пожертвовал обществу две сотни луидоров, если бы мне позволили влупить в эту жопку!"
"Тем не менее он смог сдержаться и не освободиться от своего груза.
