А потом я проснусь

— А то, что он прилюдно над ней издевался, тебя не убедило? — зло выплевываю я и на эмоциях отворачиваюсь. — Ладно, проехали.

— Нет, ну все может быть, конечно… — неуверенно добавляет Лелик, очевидно смущенный моей неожиданной агрессией.

Выдернув шар, я не глядя швыряю его по дорожке, и едва не сбиваю фрейм. По венам струится самая настоящая ярость. Мысленно я снова и снова бью Сойку в пах, а когда он оседает на землю, продолжаю молотить ногами. За все, что мне пришлось пережить по его милости и, само собой, за нее.

Ублюдок. Ничего святого. Она же наивная, как ребенок. Одна в чужом городе, сирота, потерявшая последнего близкого человека.

Я берусь за второй шар, но передумав, возвращаю его обратно, и сорвавшись с места, решительно иду к соседней дорожке.

— Ты! — рявкаю, тыча пальцем в обернувшегося Сойку. — Пойдем поговорим.

Боковое зрение цепляет расширившиеся глаза Ярославы. Она в этот момент шнуровала ботинок. Уже третий мордобой в моей жизни будет на ее совести. Не ангел она, а самое настоящее проклятие.

Хотя бы потому, что я никак не могу перестать ее спасать.

— Для чего? — Сойка делает удивленное лицо, вновь переходя на тон отличника.

— А то ты не знаешь.

— Что случилось? — Ярослава выпрыгивает между нами, как черт из табакерки. Ее сияющие испугом глаза почти меня слепят. — Алан… Что случилось?

— Парень твой мудила, вот что случилось, — чеканю я, ощущая на себе взгляды всех присутствующих. Только основательно расшатанное состояние могло сподвигнуть меня на оскорбления без каких-либо обоснований.

Да и как тут обоснуешь? Если только рожу Сойки сфотографировать в тот момент, когда он все это говорил.

— Не надо, пожалуйста, — умоляюще бормочет она, упершись в меня руками. — Не ссорьтесь.

Пульс барабанит так, будто я минимум сотню раз отжался. Сойка стоит как ни в чем не бывало, с той же фальшивой растерянностью на лице: мол, не пойму, что это с ним.

— Сука… — цежу я сквозь зубы.

— Алан! — взрывается Ярослава. — Хватит его обзывать…

— Друг, ну ты чего? — это уже Лелик.

Как сговорились, херовы миротворцы. Будто я здесь один агрессивный дебил.

Отступив, смотрю на нее. Побледнела, но полна решимости его защищать. Какой мне еще знак нужен, чтобы перестать лезть в ее жизнь? Сказал же себе: она уже совершеннолетняя. Нравится ей быть орудием мести — пусть будет. Она же мазохистка, как выяснил. Может быть, для нее отношения без любви — особый вид наслаждения?А я, кажется, по-настоящему устал.

— Ничего-ничего. Все в порядке.