А теперь держи меня

Шторм спит или без сознания, я не знаю. Зато я узнаю человека, который, прежде чем уйти, словно специально поднимает голову и смотрит прямо в камеру.

— Да ну нахуй… — тянет Кристина, склонившись над ноутбуком. — Что за…

— Посмотри, что у него в руках, когда он входит в палату… — тихо бормочет Макс.

Я снова перематываю на момент, когда человек только-только подходит к дверям. Останавливаю запись. Присматриваюсь.

— Мак, — замечает Крис. — Ты сказала, что…

— В палате были лепестки мака, — заканчиваю за неё.

Быть этого не может.

Почему он? Почему именно он?

Да что, мать его, здесь вообще происходит?

Я просыпаюсь в объятиях Егора, впервые за долгое время ощущая себя на нужном месте. Я там, где должна бать, там, куда вёл этот долгий тернистый лабиринт, который пришлось преодолеть не только мне, но и Штормову. Я здесь, лежу на медленно вздымающейся груди парня, крепко обнимаю его за талию, и боюсь даже подумать о том, что случится, когда Егор проснётся.

Лежу долго, пока темнота комнаты не начинает рассеиваться из-за пробивающихся сквозь неплотно прикрытые шторы солнечных лучей.

Утро. Рано. Так рано, что буквально ощущается эта напряжённость, сдавливающая со всех сторон. Ни шума машин на улице, ни криков, ни голосов соседей. Ничего.

Не в силах больше представлять момент пробуждения Штормова, я осторожно приподнимаюсь на локте и внимательно смотрю на его спокойное безмятежное лицо. Что он скажет, когда проснётся? О чём подумает? Как посмотрит на меня?

Вдруг заявит, что всё это была огромная непростительная ошибка? Как с Машей, когда он переспал с ней, поддавшись эмоциям.

Его волосы покромсанные, неровные — постригла я его так себе. Синяки под глазами, щетина, чуть приоткрытые губы. Не смотря на всю небрежность, Егор красивый. Безумно привлекательный и невероятно сексуальный, и я сжимаю челюсть, вспоминая проведённую вместе с ним ночь. Его прикосновения, поцелуи, движения, взгляды. Так страшно думать о том, что всё это может никогда не повториться…

А затем я осторожно выпутываюсь из его объятий, натягиваю бельё, надеваю футболку и на цыпочках покидаю комнату, тихо прикрывая за собой дверь.

Пусть лучше наши объятия запомнятся мне приятными и тёплыми, чем дьявольски невыносимыми, если Шторм скажет, что всё это было ошибкой.

На кухне прохладно, потому что открыта форточка, но я не закрываю её. Ёжусь от холода, обнимая себя руками, подхожу к окну, беру с подоконника пачку «Кента» и прикуриваю.

Сонный город угнетает.