Ада, или Отрада
0 прочтений
Как бы там ни было, Виолетте не стоит отдавать этой части для перепечатки. Боюсь, мы раним немало людей (чудный поэтический ритм!). Ах, брось, искусство не может ранить. Может, и еще как!
Ведь ты понимаешь, что у нее три грани (грубо соотносимые с обиходным тройственным членением Времени). Первая, это щемящая боль вечной разлуки с собственными воспоминаниями – общее место, но какой отвагой должен обладать человек, чтобы вновь и вновь проходить через это общее место и не отказываться от всей этой канители по накоплению – снова и снова – сокровищ сознания, которые неминуемо будут отняты! Теперь вторая сторона – неописуемое физическое страдание, на котором мы по понятным причинам останавливаться не будем.
«Да, – сказала Ада (одиннадцатилетняя, то и дело отбрасывающая волосы с лица), – да, но возьмем паралитика, который постепенно забывает все свое прошлое, удар за ударом, который умирает во сне, тихо, как паинька, и который всю жизнь верил, что душа бессмертна, – разве это не желательное, не самое утешительное разрешение?»
«Жалкое утешение, – ответил Ван (четырнадцатилетний и умирающий от других желаний).
Она настаивала на том, что если будущего нет, то человек вправе создать его, и тогда его очень личное будущее вполне себе существует – поскольку существует он сам. Мигом пролетело восемьдесят лет – будто в волшебном фонаре сменили пластинку. Большую часть утра они посвятили уточнению своего перевода на русский отрывка (строки 569–572) из знаменитой поэмы Джона Шейда:
Ван заметил, что здесь-то и кроется загвоздка: можно, разумеется, вообразить любой вид загробной жизни – обобщенный рай, обещанный восточными пророками и поэтами, или какую-нибудь индивидуальную комбинацию, – но полет фантазии окажется безнадежно коротким, пресеченный логическим барьером: ты не можешь привести на вечеринку друзей – или врагов, если на то пошло.
