Так что ему я уделила все свое внимание, ибо, как говорится, голод, пришедший во время беды, делает на нервной почве несъедобное вкусным. Меня, правда, хватило на пару ложек жаркого, а потом я решила, что главное блюдо за столом – это все же беседа, и не прогадала.
Мы говорили с Диром о сущей ерунде, которая порой объединяет людей больше, чем что-то глобальное. Я делилась с ним своими впечатлениями о море и рассказами о горах, в которых часто бывала в детстве. Он – о жизни в замке на западе империи, лете в жарких южных степях и коварстве зимних бурь.
Одним словом, наелась я в основном рассказами. Зато из-за стола вставала как истинная леди: с легкостью, какой рукой подать до анорексии, и ощущением, что вместо врагов на ужин таки пришел аппетит, с которым я сразилась в меру мужественно и победила. Но эта виктория оставила какое-то горькое послевкусие. Кажется, люди называют его голодом.
Правда, о последнем я тут же забыла, когда поняла: наступило оно – время расставаться. Инистый галантно отодвинул стул, помогая мне подняться, и я уже мысленно приготовила прощальную речь, когда услышала:
– Дождь только усилился, а на улице уже почти ночь.
Может быть, Кимерина, ты останешься? Гостевых комнат много. А поутру вернешься в академию?
Инистый произнес это как можно более официально, но мне показалось: за этой нарочитой отстраненностью теплится надежда. Я посмотрела в окно, потом на бледное лицо Дира, которому следовало бы по-хорошему провести этот вечер в постели, и решила, где два, там и три. И снова согласилась.
Правда, это предложение было единственной вольностью со стороны инистого. А после, спустя полчаса, он пожелал мне спокойной ночи и не спеша, как мне показалось, с какой-то даже осторожностью поднялся из кресла и пошел к двери. Со слишком прямой спиной. Слишком чеканя шаг. Сжимая кулаки."
"Словно не доверял собственному телу, но не хотел показать мне слабости. И я, поняв это, заставила себя остаться на козетке. Потому что вдруг поняла: здесь, в доме, когда лекарь подтвердил, что опасности для Дира уже нет, мой порыв им будет расценен наверняка как жалость.
А настоящую мужскую гордость та зачастую унижает. Ибо она одна – то это худшее, что женщина может предложить мужчине. А такие, как инистый, до последнего будут сильными, стойкими. А еще – одинокими.
Ну и к тому же, если одно гордое лордейшество все же грохнется за дверью – я услышу и приду. Тогда это будет уже дружеская рука помощи. Или плечо. Или нога. За что тащить будет удобнее.
