Слышу почти спокойное, обязанное усмирить, но действующее в точности наоборот тихое:
– Тшшш. Не дергайся.
Смазывает царапины, наполняя комнату успокаивающим травяным запахом питательной мази. Каждое прикосновение предательски отдается эхом по телу. Показывая мужу, что они для меня совсем не безразличны. Нежные ли? Мягкие ли? Любящие ли?
– Заботливые… – вторит вздыхающий разум.
Усмехаюсь про себя, чувствуя полнейший диссонанс и явное раздвоение личности.
– О какой заботе может идти речь после вчерашних сцен? Перестарался с воспитанием?
– Скажешь, не напросилась? – ёрничает в сторонке.
– Расслабься, пока не попрекает, и отдохни, день только начался. Странные ощущение… Не возбуждающие, но приятные. Застывшие, словно на острие ножа. Тонко проходящие между болезненными и ласкающими израненную кожу. Медленно и аккуратно, не пропуская ни единого сантиметра, касаясь буквально подушечками пальцев, пропитывает спину. Замираю, почти не дыша. Слушаю расстилающуюся между нами тишину. Одновременно разделяющую и объединяющую воедино.
Аккуратно повернув голову на бок, закрываю глаза, падая в лапы Морфея. Лишь на мгновение чувствую легкие прикосновения пальцев, покрывающих масляной пленкой, разбитые губы. А за окном вновь спряталось солнце и дождь, оплакивая кого-то, барабанит по плитке балкона, белой стеной проливая хрустальные слезы. Нехотя мысленно благодарю мужа, проваливаясь в глубокий сон. На настенных часах уже полдень. За окном не прошедшая серость… Натягиваю широкую футболку поверх обнаженного тела, приоткрываю дверь… Любуюсь сверкающей чистотой.
Улыбаюсь, чувствуя боль на саднящих губах. Успел всё—таки вызвать уборщиков в номер, пока спала. Дверь на балкон приоткрыта. Он сидит напряженный под навесом, перед белой ливневой стеной, выдыхая вдаль струящийся дым, исчезающий под крупными каплями. Прижимаюсь к стене, чувствуя укол грусти в самое сердце. Вымученно стою и наблюдаю. И вроде бы в этот момент нет ни злости, ни обиды и найдено оправдание каждому жесту… И хочется залезть на эти колени, сложившись комочком, словно котенок.
Прижаться к щеке, почувствовав ласку. Хочется.
Только вот я стою, не шелохнувшись, глотая несдерживаемые тихие слезы, одиноко скатывающиеся на сбитые губы и разъедающие их концентрированной солью. Как гласил дядюшка Фрейд: "Если всё простил человеку, значит, ты его навсегда отпустил". Я ещё не смогла. Делая нехитрые выводы, ловлю себя на мысли, что, возможно, всё ещё не закончено.
