Адвокат. Судья. Вор

Сказав несколько пустых слов соболезнования, Гурген перешел к сути:

– Вадим ушел, не успев додэлать все свои дэла на этой земле… Но долги нада платить, эта запавидь порядошных лудей, да…

– Какие долги, кому? – растерялась Катя.

– Мыне… – и Гурген назвал сумму, от которой Кате стало холодно.

– Но у меня нет таких денег, и я про долг Вадима ничего не знаю…

Гурген помолчал, тяжело дыша в трубку, а потом коротко закончил разговор, словно дверь захлопнул:

– Паищи, да… Очень тыбя прашу…

Пикающая трубка затряслась в Катиной руке, и она впервые после смерти Вадима смогла заплакать.

Катерина не знала, что делать. Ей было страшно, она осталась одна в огромной Москве, знакомые словно отстранились от нее, и телефон, когда-то не умолкавший вечерами в их квартире, мертво молчал. Катя пыталась дозвониться до генерала милиции, с которым ее однажды познакомил Вадим, но его секретарша, узнав, кто звонит, после небольшой паузы сообщила ей, что генерал в командировке. Катерина начала метаться по Москве, пытаясь найти тех, кого Вадим считал друзьями, но все словно в норы попрятались – либо не открывали двери, либо их жены, не приглашая Катю войти, сообщали ей о командировках, отъездах или болезнях мужей.

Она вернулась в квартиру поздним вечером, зажгла свет в гостиной и вскрикнула от страха – на диване и в двух креслах вокруг журнального столика сидели трое незнакомых ей человек. Впрочем, нет, одного она помнила – тот самый огромный кавказец, тень Гургена… Он, как обычно, молчал, чуть раскачиваясь и глядя в стенку.

Двое других были русскими, похожими друг на друга своими мутными глазами и сально слипшимися волосами. Они быстро подскочили к замершей Катерине. Один зажал ей рот шершавой ладонью, потянув одной рукой голову за волосы назад, а другой стал задирать ей юбку до талии, шаря суетливыми пальцами у нее между ног… Кате было так страшно и противно, что она стояла, как ватная, даже не пытаясь сопротивляться.

– Ух ты, соска какая сытная, а? Буфера-то какие наела! – заржал тот, кто задирал на Кате юбку, и вдруг, истерично похохатывая, то ли запел, то ли зашипел: – «Фаланем девчонку на дурное дело – ах какие ножки, ах какое тело!.

.»

Кавказец медленно, словно неохотно, перевел на него свой стеклянный взгляд, и певец резко оборвал куплет:

– Ты че, шкура, не поняла? Деньги где, соска дешевая? Счетчик тикает, слышишь? Секель порву!

Катя промычала что-то нечленораздельное сквозь ладонь, зажимавшую ее рот. Кавказец встал с дивана.