После недавних событий в цирке, когда он получил несколько крепких затрещин от тамошних служителей, Лиза перестала подкусывать его при каждом удобном случае, и хотя по-прежнему смотрела исподлобья, но отчасти виновато и, кажется, с сочувствием… И он даже пожалел ее, представив вдруг, насколько ей одиноко и тоскливо без подруг, в компании старого Никиты и глухой Авдотьи…
Он перевел взгляд на полицейского врача Олябьева, тщедушного человечка в длиннополом черном сюртуке, в то и дело сползающих на кончик носа очках в металлической оправе.
Он примостился напротив с потертым саквояжем на коленях. Олябьев славился тем, что мог спать с открытыми глазами, используя любой свободный от службы промежуток времени. Он и сейчас дремал, расслабленно откинувшись спиной на стенку кареты.
Рядом с ним сидел крепкий, среднего роста агент Корнеев. Насупив густые светлые брови, он усиленно ковырял в ухе спичкой и задумчиво цыкал зубом. У него были спокойные серые глаза и ровные белые зубы.
Внешне он смахивал на ничем не примечательного приказчика мелочной лавки, но между тем на его счету было семеро убитых преступников, оказавших сопротивление при задержании, — четверо армян из шайки, вырезавшей целые семьи, и трое беглых, которых он уложил из револьвера, находясь в совершенно безвыходном положении, по крайней мере, так казалось каторжникам, встретившим его по весне в одном из закоулков на Хлудовке.
Заметив, что Алексей наблюдает за ним, Корнеев полез в карман и достал плоскую жестяную коробку с папиросами «Антракт».
Одну папиросу сунул в рот, пожевав ее, откинул назад голову и, прищурившись, внимательно посмотрел на Алексея.
— Что такой смурной? Небось никогда утопленников не видел?
Алексей промолчал.
— Интересно, зачем он полез в воду? — не отставал от него Корнеев. — Или кто его туда столкнул?
Ты думал об этом?
— Пока нет, — ответил односложно Алексей.
— На месте разберемся, — пробурчал, не поворачивая головы, Тартищев, — но чует мое сердце, неприятностей с этим венгром не оберешься…
Карета, скрипнув рессорами, остановилась на обочине, и Тартищев приказал:
— Выходи!
Они вышли и оказались под деревянной облезлой аркой, за которой начинался спуск к пристани, крутой и скользкий после обильного ночного дождя.
Под аркой толпились зеваки, в основном бабы и ребятишки, жившие поблизости в рыбачьей слободе, и пара репортеров из местных газет.
